Глава 3

Я проснулся и снова замурлыкал Рио Риту, я никак не мог от нее отделаться.

– Что это за песня? – спросил Стью.

– Брось! Ты что, не знаешь Рио Риту?

– Нет. Я никогда ее не слышал.

– А… Пол? Ты задумывался когда‑нибудь, что Стью, юный Стью, может не знать песен военного времени? Когда ты… примерно, родился… в тысяча девятьсот сорок седьмом! Боже ты мой! Ты можешь себе представить кого‑нибудь ТЫСЯЧА ДЕВЯТЬСОТ СОРОК СЕДЬМОГО года рождения?

– Мы трое кабальеро… – пропел для пробы Пол, глядя на Стью.

– …трое веселых кабальеро… – подхватил я за ним.

– …трое славных ребят в ярких пончо.

Стью был совершенно озадачен этой странной песней, а мы были озадачены тем, что он может ее не знать. Одно поколение пыталось найти общий язык с другим, пройдя половину своего пути ранним висконсинским утром в офисе‑хибарке, и пришло в никуда, не находя ничего, кроме улыбки непонимания нашего парашютиста, застегивавшего свои белые джинсы.

Мы испробовали на нем целый набор песен, и все с тем же результатом… «…Сияет имя… Роджера Янга… сражался и умер за тех, с кем он рядом шагал…»

– Ты и этой песни не помнишь, Стью? Господи, да где же ты БЫЛ? – Мы не дали ему возможности ответить.

«О, в пехоте у них не было времени на славу… о, нет у них времени на хвалебные песни…»

– Как дальше? – Пол не помнил слов, и я посмотрел на него с упреком.

– «…НО К ВЕЧНОЙ СЛАВЕ ПЕХОТЫ…»

Его лицо просияло. «СИЯЕТ ИМЯ РОДЖЕРА ЯНГА! Сияет имя та‑та‑тата… Роджер Янг…» – Что с тобой, Стью? Подпевай, парень!

Мы пропели Крыло и молитву и Восславь Бога и передай патроны только чтобы заставить его пожалеть, что он не родился раньше. Не вышло. Он явно был счастлив.

На попутной машине мы отправились в город завтракать.

– Никак не могу привыкнуть, – сказал наконец Пол.

– К чему?

– К тому, что Стью начинает таким молодым.

– Ничего плохого в этом нет, – ответил я. – Твой успех в этом мире определяется не тем, когда ты начинаешь, а тем, когда ты выходишь из игры. – Когда ты бродячий пилот, мысли вроде этой иногда приходят тебе в голову.

Картонка в витрине кафе гласила: Добро пожаловать, путешественники, заходите, а над нею – неоновая надпись со сползшей с трубок краской, которая читалась, как ЕАТ.

Это было маленькое кафе с короткой стойкой и пятью кабинками. Официантку звали Мэри Лу, и это была девушка из далекой и прекрасной мечты. Она была так хороша, что мир вокруг нее посерел, и я, прежде чем сесть, схватился за стол, ища поддержки. На остальных она не произвела впечатления.

– Как у вас французские тосты? – помню, спросил я.

– Очень вкусные, – сказала она. До чего очаровательная женщина.

– Вы это гарантируете? Хороший французский тост трудно приготовить. – Какая красавица.

– Гарантирую. Я их сама готовлю. Это хороший тост.

– Принято. И два стакана молока. – Это могла быть только Мисс Америка, играющая роль официантки в маленьком поселке на Среднем Западе. Я был очарован этой девушкой, и пока Пол и Стью заказывали завтрак, я задумался, с чего бы это. Разумеется, потому, что она такая хорошенькая. Этого уже достаточно. Но так нельзя – так плохо! Благодаря ей и благодаря нашему шумному открытию в Прейри дю Шайен я начал подозревать, что в маленьких городках по всей стране, возможно, живут десятки тысяч потрясающе красивых женщин, и как же мне теперь с этим быть? Впасть в транс от них всех? Поддаться колдовским чарам десяти тысяч разных женщин?

Плохая сторона ремесла бродячего пилота, – думал я, – заключается в том, что ты видишь только изменчивую внешность, искры в темных глазах, короткую сияющую улыбку. Много времени требуется, чтобы узнать, не прячется ли за этими глазами и улыбкой полная пустота или совершенно чуждый тебе разум, а при отсутствии времени приходится предпочесть сомнение проникновению в душу человека.

Стало быть, Мэри Лу была символом. Не подозревая об этом, зная лишь, что один из мужчин за четвертым столом заказал французский тост и два молока, она превратилась в сирену на полном смертельной опасности берегу. А бродячий летчик, чтобы остаться в живых, должен привязать себя к своей машине и заставить себя быть всего лишь проплывающим мимо зрителем.

Весь завтрак я провел в молчании.

В ее словах так глубоко засел Висконсин, думал я, акцент почти шотландский. «Тост» звучал как тоост, «два» – как нежное дваа, а жареная картошка моего собрата была каартоошкой. Висконсин – это шведско‑шотландско‑американский язык, с долгими, долгими гласными, и Мэри Лу, говорившую на языке, бывшем для нее родным, было так же приятно слушать, как и глядеть на нее.

– Думаю, пора мне постирать кое‑какую одежонку, – сказал Пол за кофе.

Одним ударом я был выбит из мыслей о девушке.

– Пол! А Кодекс Бродячих Пилотов! Стирка одежды – это нарушение Кодекса. Пилот‑бродяга – это промасленный, пропахший керосином мужик… ты слышал когда‑нибудь о чистом пилоте‑бродяге? Парень! Что ты собираешься делать?

– Послушай, я не знаю, как ты, а я иду в прачечную‑автомат…

– ПРАЧЕЧНАЯ‑АВТОМАТ! Кто ты такой, парень, фотограф из большого города или еще кто? Мы можем хотя бы спуститься к реке и отбить наши одежки где‑нибудь на плоских камнях! Прачечная‑автомат!

Но мне не удалось заставить его отречься от своей ереси, и на выходе он заговорил об этом с Мэри Лу.

– … а при сушке он лучше работает на отметке «среднее», чем «горячее», – сказала она на своем языке с ослепительной улыбкой. – Тогда ваши вещи не садятся. Вот и все.

– Великая Американская Летающая Прачечная, – сказал Стью себе по нос, запихивая нашу одежду в стиральную машину.

Пока она там бултыхалась, мы лениво прогуливались по универмагу. Стью задумчиво остановился у ящика с замороженными продуктами в глубине зала, поддерживаемого деревянными столбами.

– Если бы мы взяли этот обеденный набор, – размечтался он, – и прикрутили бы его к выхлопному коллектору да запустили бы двигатель на пятнадцать минут…

– Получился бы мотор с подливкой, – сказал Пол.

Мы прошли по кварталам Мэйн‑стрит под широкой листвой и глубокой тенью дневного Райо. Методистская церковь, белая и аккуратная, выбросила свой старинный игольчатый шпиль далеко вверх, за листву, чтобы удержаться на этом якоре в небесах. День был тихий, спокойный, и единственным движущимся в нем предметом была случайная ветка в вышине, чуть колеблющая глубокие тени на газоне. Вот дом с витражами в створках окон. А там другой – с овальной стеклянной дверью, весь клубнично‑розовый. То там, то здесь в окне, словно в раме, виднелась хрустальная лампа с висюльками. Боже, думал я, понятия времени не существует. Это вам не покрытое пылью, дергающееся звуковое кино, а здесь и сейчас, медленно и плавно все это цветовое великолепие неторопливо кружит по улицам Райо, штат Висконсин, Соединенные Штаты Америки.

Идя дальше, мы набрели еще на одну церковь. Здесь на газоне собрались дети под присмотром взрослых и пели. Очень серьезными голосами пели Падает, падает Лондонский мост. И держась за руки, играли в этот мост и ныряли под него. Все, кто был на газоне, даже не взглянули на нас, словно мы были людьми, прибывшими сюда из другого столетия, и они могли смотреть сквозь нас.

Эти дети вечно играли на этом газоне в «Лондонский мост» и будут играть вечно. Для них мы были не более видимы, чем воздух. Одна из женщин, присматривавших за игрой, нервно подняла взгляд, как оглядывается олень, смутно почуявший опасность, еще не готовый исчезнуть в глубине леса. Она не видела, как мы остановились и стали наблюдать за детьми, разве что уловила это каким‑то шестым чувством. Не прозвучало ни слова, а «Лондонский мост» упал и потребовал двух других детей, которым пришла очередь стать новым мостом. Песня все продолжалась, и мы наконец ушли.

В аэропорту наши самолеты ожидали нас, как мы их оставили. Пока Пол с присущей ему особой аккуратностью складывал свою одежду, я затолкал свои вещи в сумку и вышел, чтобы заняться ремонтом проводки управления биплана. На это ушло не больше пяти минут молчаливой работы в неспешные, спокойные дневные часы, составляющие будни бродячего пилота.

Пол, сам бывший парашютист, помогал Стью разложить купол главного парашюта в безветрии ангара. К тому времени, как я к ним подошел, они стояли на коленях над длинной полосой нейлона, погрузившись в глубокие раздумья. Никто не двинулся с места. Они просто сидели и размышляли, не обращая на меня внимания.

– Бьюсь об заклад, у вас какие‑то проблемы.

– Инверсия, – сказал рассеянно Пол.

– Ага. А что такое инверсия?

Пол снова уставился на нейлоновые стропы и задумался.

– Просто вчера я позволил куполу упасть на меня, – сказал наконец Стью. – А когда я из‑под него выбрался, стропы немного перепутались.

– А, – теперь и я это заметил. Ровный пучок строп, тянувшийся от нагрудных ремней Стью к краям купола, в одном месте был перепутан.

– О’кей. Отстегни‑ка замок вот здесь, – вдруг сказал Пол, – и протяни через это. – И он с надеждой разложил пошире связку строп.

Стью со щелчком открыл нагрудный замок и сделал так, как просил Пол, но стропы оставались перепутанными. В ангаре снова воцарилась тишина, прижатая по углам напряженными раздумьями.

Я не выдержал этой атмосферы и вышел. От нечего делать можно было заняться и смазкой клапанных коробок. Снаружи была тишина, солнце и подрастающая трава.

Около полудня, смазав двигатель и разобравшись с парашютом, мы по знакомой дороге отправились в кафе ЕАТ, сели обедать за четвертый столик и снова были околдованы чаровницей Мэри Лу.

– К этому очень быстро привыкаешь, верно? Тебя здесь уже знают, – сказал Пол, поглощая ростбиф. – Мы здесь всего один день, а уже знакомы с Мэри Лу и с Элом, и почти все уже знают, кто мы такие. Я уже предвижу, что в какой‑то момент мы почувствуем себя здесь довольно уверенно и не захотим лететь дальше.

Он был прав; чувство безопасности – это сеть привязанностей и знакомств. Мы уже ориентировались в городке, знали, что крупнейшим здешним предприятием была перчаточная фабрика, которая закрылась сегодня в 16:30 и дала нам потенциальных клиентов.

Здесь мы были в безопасности, и нами потихоньку начал овладевать страх неизвестности за пределами Райо. Странное это было ощущение – понемногу узнавать этот городок. Я это прочувствовал и довольно уныло принялся за шоколадный коктейль.

То же самое было неделю назад в Прейри дю Шайен, где все это начиналось. Там мы тоже чувствовали себя в безопасности, имея гарантированные 300 долларов только за одно появление на празднике Исторических Дней плюс все деньги, которые мы могли заработать, катая пассажиров.

Собственно, к концу субботнего дня, со всеми этими толпами людей, очнувшихся от зимней спячки, мы заработали почти 650 долларов. Что и говорить, это было хорошее начало.

Частью этой гарантии была, однако, ОТВАЖНАЯ ДЕМОНСТРАЦИЯ ВЫСШЕГО ПИЛОТАЖА НА МАЛЫХ ВЫСОТАХ, и когда выдался часок поспокойнее, я решил, что смогу проделать свой трюк с поднятием носового платка.

Подхватить с земли большой квадратный кусок шелка стальным крюком, подвешенным к краю моего нижнего левого крыла, было совсем не трудно, но со стороны это выглядело очень рискованно, и это был отличный трюк для воздушного цирка.

Биплан пулей набрал высоту против ветра, посвежевшего до 20 миль в час. Трюк должен был получиться, при оглушительном реве мотора крыло кренилось в нужный момент, но каждый раз, оглянувшись, я видел пустой крючок, а внизу на траве нетронутый носовой платок.

К третьему заходу я уже разозлился на собственную неумелость и полностью сосредоточился на своей задаче, точно выверив курс на белое шелковое пятнышко, не видя ничего, кроме стремительно несущейся в нескольких футах подо мной зеленой травы, и летя со скоростью 100 миль в час. Затем, за целую секунду до нужного момента, я накренил крыло, подождал, пока белое пятно пронесется прямо под крючком и пошел вверх, победно набирая высоту.

Но я опять промазал. Я выпрямился на сиденье и посмотрел на кончик крыла, чтобы убедиться, на месте ли крюк. Он был на месте и пуст.

Те, кто ждет на земле, должно быть, думают, что это за паршивенький воздушный цирк, – подумал я мрачно, – если они не могут даже с трех попыток подхватить простой старый носовой платок.

На следующем заходе я круто спикировал вниз и выровнял самолет буквально над самой травой, задолго до издевающегося надо мной платка, и пошел прямо на него. Теперь‑то я его возьму, думал я, даже если придется носом зарыться в землю. Я взглянул на указатель скорости, который показывал 110 миль в час, и чуть подал вперед ручку управления. Трава жестко поблескивала под большими деревьями, кое‑где в ней попадались колосья одичавшей пшеницы. Еще чуть влево и чуточку пониже.

В этот момент колеса ударили о землю, причем настолько сильно, что моя голова дернулась, и перед глазами у меня все поплыло. Биплан высоко подпрыгнул, а я снова двинул ручку вперед, готовясь накренить крыло для подхвата.

В ту же секунду грянул сильный взрыв, мир почернел, а мотор издал вопль обезумевшего металла.

Винт врезается в землю я разбиваюсь что произошло колеса должно быть оторвались я остался без шасси а теперь винт молотит по земле по грязи мы сейчас перекувырнемся слишком быстро летят комья‑грязи вытягивай вытягивай на полную мощность снова лечу но ничего от мотора ничего не останется винт тоже где земля провода деревья поле ветер… Вся эта сумятица мыслей как‑то сразу взорвалась во мне. А позади нее мертвящее осознание того, что я разбился.

!