Глава 6. ПОЗВОЛЯЯ МНЕ ВОЙТИ, ТЫ ОБРЕТАЕШЬ СЕБЯ

Решай сам, выбирай, что тебе больше подходит. Если твой прежний ум доставляет тебе большую радость, если ты полностью удовлетворен, то мне лучше тебя не беспокоить. Но я не думаю, что это так. Если бы тебе было хорошо, то ты не пришел бы ко мне. Ты пришел сюда в поисках чего-то нового, неизведанного, в поисках алхимического преображения.

Возлюбленный Ошо,

Что является языком просветления?

Миларепа, у просветления нет языка. Его просто не может быть; такова характерная особенность этого явления. Просветление происходит за пределами ума, а язык - это часть ума. Просветление наступает в полном безмолвии.

Если хочешь называть языком безмолвие, тогда, конечно, у просветления есть язык, состоящий из тишины, блаженства, экстаза, смирения. Но это не язык в привычном понимании. Обычно язык предполагает использование слов как средства выражения. Тишину же нельзя передать словами, как не передашь словами экстаз, любовь или блаженство. По существу, просветление можно видеть, его можно понять и ощутить, но невозможно услышать или выразить словами.

Я уже рассказывал историю о Гаутаме Будде. Когда Будда достиг просветления, он молчал целых семь дней, в то время как весь мир, затаив дыхание, жаждал услышать его, услышать его музыку, его безмолвную песнь, услышать его слова, исходящие из запредельного, - слова истины... Вся Вселенная ожидала этого. И эти семь дней тянулись как семь столетий.

Замечательный рассказ. В нем есть доля истины, но все остальное - миф, хотя в данном случае миф не означает ложь. Иногда истину можно передать только через мифы. То, что он достиг просветления и молчал семь дней, - правда. То, что всему миру не терпелось услышать его, - то же правда, но это касалось не всех, а только тех, кто научился терпеливо ждать и кто сам в некоторой степени испытал просветление.

Но все же можно понять, что природа радуется за каждого, кто достиг просветления, ибо просветление - это часть жизни, наивысшее ее проявление, наивысший ее пик, настоящий Эверест. Несомненно, просветление - это высшее проявление жизни. Страстное стремление всего состоит в том, что в один прекрасный день наступит просветление, что в один прекрасный день исчезнет бессознательность, жизнь наполнится сознанием и светом... Исчезнут все страдания, и на землю снизойдут цветы радости и счастья.

Это - правда, все остальное - чистый миф, но в этом мифе есть своя правда и своя ценность.

Боги на небесах встревожены. Вот что нужно понимать правильно: буддизм не признает единого Бога, не признает его и джайнизм; там верят во многих богов. Эти религии более демократичны в своем понимании мироздания, чем мусульманство, иудаизм или христианство, где просматриваются фашистские идеи. Один Бог, одна религия, одно святое писание, один пророк - одна монополия. Буддизм же отличается совершенно иным подходом к вере, и этот подход более демократичен, более человечен. Буддизм признает миллионы богов.

В сущности, каждое живое существо во Вселенной должно однажды стать богом. Достигая просветления, оно становится богом. Нет никакого творца как такового; мне претит сама мысль об этом. Ибо если мы созданы Богом, то мы - всего лишь марионетки; у нас нет своей индивидуальности, все наши веревочки в руках кукловода. Далее, если нас создал Бог, то в его же власти лишить нас жизни в любой момент. Он не спрашивал нашего согласия на то, чтобы сотворить нас, он также не спросит, когда отнять у нас жизнь. Мы являемся жертвами капризного Бога - фашиста и диктатора.

Согласно буддизму, не существует Бога-творца, и это придает каждому человеку чувство собственного достоинства. Мы не марионетки, мы - свободные гордые индивидуальности. Никто не сотворил нас, и никто не может нас уничтожить; из этого также следует, что никто не может и спасти человека, кроме него самого. В христианстве главенствует идея о спасителе, то же касается и иудаизма. Если существует Бог, значит, он может направить на землю своих посланников - глашатаев, пророков, мессий. Даже наше собственное освобождение не зависит от нас. Даже достижение свободы становится похожим на рабство - не ты, а кто-то другой придет и освободит тебя. Но свобода из чужих рук мало похожа на истинную свободу.

Свободы добиваются, ее не выпрашивают. За свободу нужно бороться, а не молить о ней. Свобода, полученная в дар из сострадания, не представляет никакой ценности. Вот почему в буддизме нет спасителя. Но есть боги - те, кто уже достиг просветления.

Если никакого творца не было, значит, жизнь бесконечна; у нее нет ни начала, ни конца. Нужно это осознать. Согласно христианству, Бог сотворил мир ровно за четыре тысячи и четыре года до рождения Иисуса Христа. Из этого следует логическое заключение о том, что все некогда рожденное должно когда-нибудь умереть. Не бывает начала без конца. Какой бы длительный отрезок времени не отделял начало от конца, если было начало, то обязательно придет и конец. Вот почему религии, признающие Бога-творца, не признают вечности жизни - жизни вне времени, жизни вне смерти.

За бесконечную жизнь миллионы людей должны были достичь просветления; все они - боги. Эти боги встревожились, когда молчание просветленного Гаутамы Будды затянулось на целых семь дней, так как крайне редко случается, чтобы человек достигал просветления... Это настолько редкое явление, что сама Душа Вселенной ждет его, жаждет его; ведь один просветленный появляется раз в тысячи лет. А Гаутама Будда все не собирался говорить, он избрал молчание... И это естественно, ведь безмолвие - единственный язык просветления. Любая попытка описать просветление средствами языка искажает его, причем это искажение происходит на разных уровнях.

Прежде всего, искажение происходит при попытке притянуть просветление с его вершины, с его пика в темные закоулки ума. Именно здесь происходит первое и самое сильное искажение - извращается девяносто процентов реального.

Второе искажение происходит при использовании средств языка. То, что осознаешь сердцем, - одно, а передача этого осознания словами - совсем иное. Человека переполняет любовь, но стоит ему произнести вслух: "Я люблю тебя", как он тут же осознает, что слово "любовь" слишком мелкое, оно не может передать всю полноту чувств. Кажется, что использовать слово для передачи чувства действительно не имеет никакого смысла.

Третье искажение происходит тогда, когда человек слышит о чужом опыте просветления. У каждого из нас свои собственные взгляды, убеждения, предрассудки, своя философия, своя идеология. Мы незамедлительно даем услышанному свою собственную интерпретацию. Пока твои слова дойдут до слушателя, не останется уже ничего истинного, ничего изначального, что зародилось на пике твоего сознания. Оно успело претерпеть столько искажений, что стало чем-то совершенно иным. Вот почему просветленные часто молчат о своем опыте. Из ста, достигших просветления, лишь один, пожалуй, предпочел говорить о нем.

Гаутама Будда был исключительным человеком, он отличался высокой культурой и красноречием: реши он молчать, и мир много потерял бы. Боги сошли с небес, коснулись его ног и попросили начать рассказывать. "Вся Вселенная ждет. Ждут деревья, горы, ждут долины, облака, звезды. Не обмани их ожиданий. Прояви доброту, сжалься над ними и говори".

 

Но у Гаутамы Будды были свои аргументы. Он сказал: "Мне понятно ваше сострадание, и я не прочь рассказать. Целых семь дней я не мог решиться: говорить мне или нет, и все аргументы были за то, чтобы я хранил молчание. Я не нашел ни единого аргумента в пользу иного. Меня все равно поймут превратно, какой же смысл говорить, если абсолютно очевидно, что всё услышанное будет неправильно интерпретировано? Меня начнут презирать; люди не в состоянии услышать меня, услышать того, кто достиг просветления. Чтобы слышать, нужна готовность, этому необходимо учиться, ведь слышать и слушать - не одно и то же.

Но даже тот, кто поймет меня, не сделает ни единого шага, ведь каждый шаг связан с риском. Это все равно, что ходить по лезвию бритвы. Я и хотел бы говорить, но не вижу в этом никакого смысла. Все мои аргументы были против этого".

Боги переглянулись. Гаутама говорил правду. Они удалились посовещаться. "Нельзя сказать, что он неправ, но все же он должен заговорить. Нужно найти способ убедить его". После долгого обсуждения они, наконец, пришли к единому соглашению.

Боги вернулись к Гаутаме Будде со словами: "Мы нашли один маленький аргумент "за". Он очень маленький по сравнению с аргументами "против", но мы хотели бы, чтобы ты подумал. Вот наш довод: тебя могут неправильно понять девяносто девять процентов людей, но ты же не будешь утверждать, что тебя не поймут все сто процентов. Оставь хотя бы маленький шанс - пусть это будет один процент. А один процент в огромной Вселенной - не так уж и мало, это довольно много. Вероятно, даже из этого процента лишь немногие смогут последовать по великому пути.

Если благодаря твоим словам просветления достигнет хотя бы один, то ради этого тебе стоит говорить. Просветление настолько ценно, что даже если результатом всей твоей жизни станет только один просветленный, то можешь считать, что прожил жизнь не зря. Говорить, что этого недостаточно, неправомерно; этого более чем достаточно. Ты, как и мы, знаешь, что всегда есть несколько человек, находящихся очень близко, буквально на границе просветления. Для того чтобы перешагнуть этот барьер невежества, рабства и покинуть свои тюрьмы, им нужна лишь маленькая надежда, небольшая поддержка, один небольшой толчок. Ты должен заговорить".

Гаутама Будда закрыл глаза и на мгновение задумался, затем произнес: "Не буду отрицать такую возможность. Это не веский аргумент, но я понимаю, что все мои доводы, какими аргументированными они бы ни были, блекнут перед лицом сострадания. Я проживу, по меньшей мере, сорок два года, но, если мне удастся привести к просветлению, хотя бы одного человека, я буду щедро вознагражден. Я буду говорить. Возвращайтесь и ни о чем не беспокойтесь". И он говорил непрерывно сорок два года.

И, конечно, не один, а дюжины две людей достигли просветления. Но это были те, кто овладел искусством слышать, кто научился безмолвию. Они стали просветленными не благодаря словам Будды, а благодаря тому, что смогли почувствовать Будду - его присутствие, вибрации, безмолвие, его глубину, его высоту.

Эти две дюжины людей обрели просветление не только с помощью слов Будды. Его слова оказали определенное воздействие: они привлекли людей к Будде, они помогли им осознать всю красоту простых слов в устах просветленного.

Привычные жесты становятся изысканными, обычные глаза становятся прекрасными, обретают невиданную глубину и смысл. Даже то, как Будда ходит и спит, имеет необычайное значение. Эти люди стремились понять не слова Гаутамы Будды, а его внутренний мир, его внутреннюю природу. Душа Будды и есть единственно истинный язык просветления.

Но Будду слушали миллионы, миллионы стали его учениками. В день его смерти, в тот же самый день, возникли тридцать две школы, тридцать две группы из числа учеников - все они по-разному интерпретировали учение Будды. Неоднократно предпринимались попытки объединить эти школы, собрать воедино все учение Будды, но все они оказались тщетными. До сих пор продолжают существовать тридцать две совершенно разные версии великого наследия; трудно даже поверить, что слова одного и того же человека могут получить так много разнообразных толкований.

И сегодня эти тридцать две школы продолжают ссориться. За двадцать пять веков они так и не сумели примириться друг с другом. В сущности, их разногласия только усилились. Теперь все эти школы стали независимыми философскими течениями, утверждающими следующее: "Вот истинное учение Гаутамы Будды, все остальные обманывают вас. Вот подлинное святое писание. Все, что предлагают вам другие, - просто собрания сочинений тех, кто ничего не понял".

Миларепа, ты поднимаешь очень важный вопрос: "Что является языком просветления?" Язык просветления - это душа просветленного человека. Понять его внутренний мир, перестать обороняться, открыть самые потаенные дверцы своей души, принять его любовь, настроиться с ним на одну волну...

Постепенно сердце того, кто готов, кто открылся и не боится, начинает биться в унисон с сердцем мастера. Происходит что-то невидимое глазу. Происходит то, что было услышано без всяких слов. То, что невозможно передать словами, было передано через безмолвие - достаточно только заглянуть в твои глаза, или взять тебя за руку, или сесть рядом с тобой в тишине.

Но языка как такового... его просто нет.

Дедушка Хаим Гольдберг пришел к врачу.

- На что жалуетесь? - поинтересовался доктор.

- Доктор, вы не представляете, что со мной происходит: после первого я чувствую большую усталость; после второго у меня все болит; после третьего у меня бешено колотится сердце; после четвертого меня пробивает холодный пот; после пятого я так изнемогаю, что кажется, просто помираю.

- Невероятно! - воскликнул врач. - Сколько же вам лет?

- Семьдесят шесть.

- Ну, в свои семьдесят шесть, не кажется ли вам, что нужно останавливаться уже после первого?

- Но, доктор, - возразил Хаим, - как же я могу остановиться после первого, если моя квартира находится на пятом этаже?

Толку от языка немного, даже, как видим, в обычной жизни. Вместо того чтобы способствовать пониманию между людьми, язык еще больше разобщает их из-за постоянных недоразумений.

Двое грабителей ворвались в банк небольшого городка.

- Спокойно! - скомандовал более рослый из них. - Всем стать в один ряд! Мы будем грабить всех мужчин и насиловать всех женщин!

- Ты что? - оборвал его напарник. - Сгребаем деньги и сматываемся.

Тут откуда-то сзади в разговор вмешалась пожилая дамочка:

- Заткнись и не суй нос не в свое дело! Большой знает, что делает.

Язык - очень тонкий инструмент, но он применим только в обычной жизни. Он имеет практическое значение, но, как только ты начинаешь уходить немного в сторону от реалий жизни, язык тебя подводит. Например, язык поэзии не так прост и ясен, как язык прозы. Проза доступна пониманию. Поэзия же нуждается в интерпретации, а интерпретаций может быть множество.

Индуистская священная книга Шримад Бхагавадгита имеет тысячи толкований. Это высокая поэзия; ее автор допускает вольности в языке. Ему это позволено, иначе поэзия ничем не будет отличаться от прозы. Невозможно написать научный трактат поэтическим языком, а признание в любви - языком цифр и математических уравнений. Любовное письмо – это поэзия, даже если оно написано прозой.

Поэзия прекрасна, но она окутана таинственной завесой. Невозможно уловить ее смысл - он все время ускользает. И чем выше поэзия, тем она более туманна, неясна. Ты что-то чувствуешь, но сказать, что именно, не можешь.

Однажды... Профессор литературы Лондонского университета вдруг прервал свою лекцию о поэзии известного английского поэта Кольриджа. Дойдя до середины стихотворения, он сказал: "Простите меня, но я не могу поступить нечестно с поэтом. Я бы мог просто прочесть вам это, и вы ни о чем не догадались бы, но я не могу обманывать себя. Эти строки стиха неясны, туманны. Я и сам не понимаю, что именно автор хотел этим сказать. Но к счастью, Кольридж живет со мной по соседству, и очень скоро я все выясню. Завтра у меня будет ответ на этот вопрос. А сегодня еще раз прошу простить меня".

Профессор был искренним и честным человеком. Ему ничего не стоило придумать какое-нибудь значение этим строчкам стихотворения. Другие, должно быть, поступали именно таким образом - другие профессора, которые были до него и которые были после.

В тот же вечер профессор пришел к Кольриджу и сказал: "Простите, что нарушаю ваш вечерний покой, но я не мог не прийти: не могу лгать и не могу нечестно поступить с вами. Я всегда любил и уважал вас.

Каждое ваше слово на вес золота. Но я не могу разгадать тайну этих строк, я не знаю, как правильно их истолковать. Я чувствую, что они наполнены огромным смыслом, но, видимо, это недоступно для моего ума. Окажите мне любезность, объясните, что вы хотели выразить этими строками".

Кольридж ответил: "Вам придется простить меня, ибо, когда я писал эти строки, только двое знали, в чем их смысл. Теперь это знает только один".

"Вот и прекрасно", - воскликнул профессор. Ведь он подумал, что этим одним и является ни кто иной, как Кольридж. Какое кому дело до того, другого, какая разница, помнит он об этом или нет?

Но последовал неожиданный ответ: "Вы не поняли. Во время написания стихотворения об этом знали Бог и я. Теперь я уже не знаю, только Бог знает. Если случайно встретите его, спросите его об этом. И если вам удастся узнать значение этих строчек, пожалуйста, сообщите мне, ибо каждый раз, когда я дохожу до этого места, я сам недоумеваю. В них что-то есть, в них кроется глубокий смысл; но именно поэтому ум отказывается это понимать. Это нечто запредельное".

И поэт не способен выйти за пределы ума. В этом и заключается разница между поэтом и мистиком: мистик выходит за пределы ума; поэт же иногда оказывается в запредельной зоне, но это происходит совершенно случайно, а не по его воле. Изредка это происходит, но не по его желанию. В такие моменты он улавливает лишь то, что доступно его пониманию. Поэт наполняется красотой, радостью, пониманием тайного смысла, насколько это ему позволено - и он вливает эту свежую струю в свою поэзию. Но это случается помимо его воли. Ему не дано открывать дверь в запредельное, когда ему захочется; свежий ветер дует лишь тогда, когда ему вздумается.

После своей смерти Кольридж оставил сорок тысяч незаконченных стихотворений. Дверь открывалась ему на мгновение, но прежде, чем он успевал что-то записать, дверь закрывалась. Это сродни молнии - внезапная вспышка света, и снова полный мрак. В памяти остается совсем немного, как будто все это далекий сон. Кое-что можно записать, но произведение останется незавершённым.

Его друзья настаивали: "Кольридж, ты неправ. Для завершения многих стихотворений тебе не хватает всего двух строчек. Это великая поэзия".

Но поэт всегда отвечал одно и то же: "Я пробовал закончить их, но впоследствии перечитывая стихотворение, я вижу, что у меня получились самые обыденные слова. Другие не замечают этого, но я-то знаю. Не могу сам себя обманывать. Эти стихи будут ждать своего часа, пока запредельное вновь не откроется мне и не наполнит мое сердце той неоконченной песней, которую я смогу дописать".

Он завершил лишь семь стихотворений. Всего лишь семь творений сделали его всемирно известным поэтом: важно не количество произведений, а их смысловая ценность. Можно написать и семь тысяч стихотворений, это не имеет значения, но они могут не достигнуть высоты Кольриджа. Он - единственный автор во всей истории литературы, кто снискал себе всемирную славу, написав всего семь стихотворений.

Рабиндранат Тагор известен как великий поэт. Его творческое наследие состоит из шести тысяч стихотворений-шедевров. Несомненно, это дает ему право называться великим поэтом. Но величие Кольриджа измеряется иными критериями - глубиной смысла.

Теперь нетрудно себе представить, что представляет собой мистик. Если поэт делает всего несколько шагов за пределы ума, то мистик выходит за его пределы раз и навсегда. Он живет в запредельном; он никогда не возвращается обратно, к своему уму. Он не может выразить свое просветление ни на одном из языков.

И даже если он говорит, его слова - всего лишь прием. Он говорит для того, чтобы привлечь искателей, чтобы они осознали его присутствие, познали его душу, наполнились его благоуханием. Он пользуется языком как приманкой, ведь человек понимает только человеческую речь.

Но когда вы влюбляетесь, поначалу вы слушаете признания, поэзию, клятвенные заверения, таинственные слова... И только затем, постепенно вы становитесь все ближе и ближе. Слова уходят на задний план, вы начинаете видеть за ними человека, вы все реальнее ощущаете его присутствие. Вы можете прикоснуться к нему рукой. Постепенно его безмолвие проникает в вас, и происходит не общение - единение.

Я слышал историю об одном суфийском мистике по имени Джалаладдин Руми, наиболее почитаемом всеми суфиями. Руми - единственный из мистиков, которого называли Мевлана, что значит "мастер мастеров". И он действительно был мастером мастеров.

Караван проходил через пустыню, где в крепости располагался лагерь Джалаладдина Руми. Чтобы увидеться с ним, сюда приходили паломники со всего Ближнего Востока. Караванщики подумали: "Неплохое место для ночлега. Мы и наши верблюды устали. Более того, это возможность удовлетворить свое любопытство, узнать, что представляет собой этот сумасшедший, Джалаладдин Руми, к которому устремляются странные люди из далеких стран. Глупо все это. Он производит впечатление безумного, а его называют мастером мастеров". Так, из чистого любопытства они расположились под деревьями, а затем пошли в крепость посмотреть, что там происходит.

Джалаладдин проводил занятие. Его учение заключалось только в чтении поэзии и в пении. Они послушали его песни - это был бред сумасшедшего, какие-то бессмысленные, несвязные отрывки. Красивые, но ничего не значащие слова... Непонятные предложения. Слушая их, ощущаешь их величие; но когда потом пытаешься вспомнить их, оказывается, что вспоминать нечего, в памяти пусто. Рано утром путники уехали.

На обратном пути они снова остановились в лагере; им было интересно узнать, что там происходило на этот раз. Джалаладдин сидел с закрытыми глазами, и все его ученики сидели с закрытыми глазами. Никто ничего не говорил, никто ничего не слушал.

"Теперь и того хуже, - решили караванщики. - В прошлый раз этот умалишенный хоть что-то говорил; тогда он говорил хоть и ничего не значащие, но красивые слова. А сейчас он сидит, закрыв глаза, и все эти идиоты тоже закрыли свои глаза. На этот раз нам здесь делать нечего". И они удалились.

Вскоре караван опять проходил мимо крепости. Караванщики снова сделали привал, чтобы посмотреть, как далеко зашло сумасшествие. Там сидел один Руми и больше никого.

Это вызвало у них недоумение: "Идиоты ушли. Непонятно все это - какое-то странное обучение. Куда они подевались? Никого нет".

Так как Джалаладдин сидел один, они осмелились приблизиться к нему и спросили: "Прости, что беспокоим тебя, но мы не можем удержаться, чтобы не задать тебе один вопрос: что произошло с твоими учениками?"

Джалаладдин посмотрел на того, кто задал вопрос, и на толпу позади него - целый караван. Он сказал: "Я наблюдал за вами. Когда вы остановились в первый раз, я говорил; я учил своих учеников сидеть со мной в безмолвии. Когда вы проходили в следующий раз, они уже достигли зрелости и сидели со мной, погрузившись в тишину.

Вы пришли в третий раз; теперь мои ученики разошлись, чтобы разнести весть. Они достигли совершенства, они нашли то, что искали. Теперь они приведут других сумасшедших. И мне придется начинать все сначала с новыми учениками. Я буду говорить, а когда они будут готовы наслаждаться моим присутствием в тишине, я посижу молча вместе с ними. Когда же они достигнут такого состояния, что наши сердца будут биться как единое целое, я отправлю их искать новых сумасшедших, нуждающихся во мне".

У просветления нет языка, Миларепа. Но просветление находит пути, как без слов рассказать о самом важном. Язык может быть использован как средство достижения цели, но его средствами не передать истинные переживания. Это происходит только в единении.

Использовать можно что угодно; и разные мастера выбирают самые разные средства обучения. Джалаладдин Руми любил танцевать, и он танцевал так зажигательно, что другие не могли удержаться и пускались в танец вместе с ним. И уже в самом танце люди менялись, начинала происходить определенная трансформация.

Нанак путешествовал по всей Индии и по всему миру - он был единственным великим индийским мистиком, покинувшим пределы Индии. Во всех путешествиях его сопровождал лишь один ученик. Он был в Шри-Ланке, он бывал в Мекке и Медине в Саудовской Аравии - огромные расстояния он преодолевал пешком.

 

Он не делал ничего другого, кроме того, что сидел под деревом, а его ученик, Мардана, играл на музыкальном инструменте. Он играл, а Нанак пел. И были их песни и музыка так прекрасны, что вокруг них собирались люди, которые, не понимая языка, садились рядом и слушали.

Все были очарованы музыкой, хотя ничего не понимали - они не знали языка. Когда музыка стихала, Нанак погружался в тишину. Кое-кто из слушателей уходил, но некоторые оставались сидеть в тишине, так как даже его молчание обладало огромной магнетической силой.

Нанак был необразованным и говорил на простом наречии - панджаби, языке крестьян. Но ему удалось покорить почти половину Азии. Не говоря ни слова, он обретал учеников. Мне вспомнился маленький, но очень поучительный случай.

Пятьсот лет назад невдалеке от Лахора располагался лагерь суфийских мистиков, пользовавшийся в то время большой популярностью. Отовсюду в Лахор приходили люди, чтобы встретиться с мистиками.

Нанак тоже пришел туда, и он как раз купался невдалеке от лагеря, когда старший суфий узнал, что он тоже прибыл. Ни Нанак, ни суфийский вождь не знали языка друг друга; им нужно было найти выход из положения. Тогда суфий послал к нему одного из своих учеников с красивой чашей, до самых краев наполненной молоком, туда не могла больше поместиться даже одна капля. Эта чаша молока предназначалась для Нанака.

Мардана недоумевал: "Как это нужно понимать? Что это: подарок, приглашение? Как мы должны отреагировать?" Нанак засмеялся, поискал глазами, нашел лесной цветок, сорвал его и опустил в молоко. Цветок был настолько легким, что оставался на поверхности молока, даже не всколыхнув его, при этом ни одна капля не пролилась. Он жестом показал, чтобы молоко отнесли обратно.

Посланник удивился: "Как странно. Я и так не понял, зачем нужно было посылать это молоко, а теперь все стало еще загадочнее: этот чудак положил в молоко цветок". Он попросил суфия, своего мастера, объяснить ему все: "Не держи меня в неведении. Пожалуйста, раскрой секрет. Что здесь происходит?"

Старейшина ответил: "Чаша с молоком, посланная мною Нанаку, означала следующее: "Поищи себе какое-нибудь другое место; здесь и без тебя достаточно мистиков, нет никакой надобности еще и в твоем присутствии. Место переполнено, как эта чаша. Мы не можем пригласить тебя; здесь и так тесно. Поищи себе другое место". Но ему удалось опустить в молоко цветок. Этим он хочет сказать: "Я буду как этот цветок. Я не стесню вас и не помешаю вашему собранию. Я буду лишь прекрасным цветком, плывущим над вашим собранием"".

Суфийский мистик пришел к Нанаку, припал к его ногам и пригласил его на встречу - молча, без единого слова. Нанак остался в качестве гостя; ежедневно он пел свои песни, а суфии плясали, наслаждаясь. В день расставания они рыдали. Рыдал даже суфийский старейшина. Нанака пришли проводить все. Не было произнесено ни единого слова - они были лишены возможности общения посредством языка. Но у них возникло великое единение.

У просветления нет языка, Миларепа, но просветление способно передать свою радость, свое блаженство, свою правду, свою любовь и сострадание... Всё лучшее, что может испытать человек, - наивысшие вершины сознания.

Возлюбленный Ошо,

Я чувствую, что чем больше я обретаю своего внутреннего ребенка, тем глубже ты проникаешь в меня. Когда я чувствую это особенно остро, меня охватывает паника, я захлопываю дверь и сбегаю к своему сильному, взрослому уму. Я говорю себе, что не должен допустить, чтобы ты полностью завладел моей душой.

Иногда же я с удивлением обнаруживаю, что твое проникновение в мою душу помогает мне найти самого себя. Наверное, это безнадёжный случай?

Прабодх Нитьйо, твой случай не безнадежен, но ты можешь сделать его таким - это вполне тебе по силам. Все в твоих руках. Только послушай себя: "Я чувствую, что чем больше я обнаруживаю ребенка внутри себя, тем глубже ты проникаешь в меня". Именно за этим ты и пришел сюда - чтобы позволить мне проникнуть в тебя. Но вместо того, чтобы радоваться этому, ты говоришь: "Когда я ощущаю это особенно остро, меня охватывает паника, я захлопываю дверь и сбегаю к своему сильному, взрослому уму".

Нечто великое стучится в твою дверь - нечто, чего ты жаждал, ради чего приехал сюда, - но, услышав стук в дверь, ты забыл, что стремился к этому моменту, возможно, все свои предыдущие жизни. Ты говоришь: "Меня охватывает паника, я захлопываю дверь и сбегаю к своему сильному, взрослому уму". Ты говоришь себе, что не должен допустить, чтобы я проник в твою душу.

Это просто дань старой привычке.

Подобный страх испытывают практически все.

С одной стороны, ты хочешь, чтобы я трансформировал тебя. Но с другой стороны, ты боишься перемен. С одной стороны, ты стремишься к революционному обновлению, а с другой - слишком крепко держишься за старое. Выходит, что до тех пор, пока твои молитвы не услышаны, все будет хорошо.

Миллионы людей посещают храмы, церкви, синагоги, мечети, гурудвары только по одной-единственной причине - а именно потому, что нет никакого Бога, который мог бы услышать их молитвы. Если бы молитвы прихожан могли быть услышаны, никто бы и близко не подошел к храму. Всех охватила бы паника! А все потому, что впустить в себя Бога или нечто запредельное - значит подчиниться чему-то намного большему, чем ты сам.

Ты уже не владеешь ситуацией; ты подчинен - подчинен такой мощной силе, что если ты не будешь готов отказаться от своего эго, от своей личности, от своего разделения, то тебе не избежать огромного шока, страха, и ты обязательно сделаешь все, чтобы не впустить это всепоглощающее переживание в свою жизнь.

Далее ты продолжаешь: "Иногда же я с удивлением обнаруживаю, что твое проникновение в мою душу помогает мне найти самого себя". Видимо, это происходит тогда, когда я далеко от тебя и ты не боишься, что я завладею твоей душой. Ты не боишься, что я услышу тебя, что я близко; тебе не нужно захлопывать дверь и убегать, прятаться в своем взрослом уме. Но эти моменты, о которых ты говоришь, гораздо правдивее... Это именно то, о чем ты всегда просил, то, о чем ты постоянно мечтал.

Это именно тот случай. Когда я проникаю в твою душу, ты находишь себя. Глубоко внутри ты и я неразделимы, мы связаны, мы составляем одно целое. У нас одна душа. Поэтому нет разницы, кто проникает в тебя, твой внутренний ребенок, твоя собственная невинность или я: это одно и то же.

Мгновения, когда ты ощущаешь это, - благие мгновения, но они приходят лишь тогда, когда ничего не происходит, тебе ничто не угрожает, ты надежно защищен: двери закрыты, ты об этом позаботился, и твой взрослый-ум тебя верно охраняет. Но затем снова начинаются поиски, ведь ум не приносит тебе удовлетворения, не приносит тебе покоя; твой ум - не твой бог. Твой ум служит тюрьмой для тебя, а ты полагаешь, что находишься в полной безопасности.

Когда я был в американской тюрьме, в самой первой тюрьме... Ведь они постоянно переводили меня из тюрьмы в тюрьму. За двенадцать дней я обрел большой тюремный опыт - я побывал в пяти тюрьмах.

Возможно, такого еще не было: пять тюрем за двенадцать дней! Начальником первой тюрьмы был любезный пожилой человек, он мгновенно почувствовал какое-то внутреннее родство со мной. Он сказал мне: "Здесь ты в полной безопасности".

"Это, конечно, так, - ответил я, - в тюрьме действительно полная безопасность. Безопасность и тюрьма - синонимы. На свободе человеку угрожает множество опасностей, а в тюрьме тебя никто не ограбит, никто не убьет... Здесь совершенно спокойно. Ты прав, но ты сам не следуешь своему же совету".

"Что ты хочешь этим сказать?"

"В Америке двадцать процентов президентов были убиты. Это самый высокий показатель убийств во всем мире. Из пяти президентов один непременно будет убит".

"Я не понимаю, причем здесь убийства президентов?" - спросил начальник.

"Я хочу сказать, что вам следует держать в тюрьме своих президентов, а не меня. Рональда Рейгана нужно посадить в тюрьму; здесь он был бы в полной безопасности. Я же прожил всю свою жизнь на свободе. И как долго вы собираетесь держать меня здесь? Вы держите меня в тюрьме незаконно, у вас нет ордера на мой арест. У вас нет никаких свидетельств против меня, я не совершил никакого преступления. Поэтому несколько дней безопасности мне не помогут - я снова буду на воле.

Я - не важная персона. Я - не президент и не премьер-министр страны; я - не высшее духовное лицо. Мне не нужна безопасность. Ты подал прекрасную идею. Ты должен выступить с предложением в сенате, чтобы каждого новоизбранного президента немедленно помещали в тюрьму. Так вам удастся избежать двадцати процентов убийств".

"Господи! - воскликнул начальник тюрьмы. - Ты действительно опасен. Я слышал об этом... И это правда! Что за идеи ты мне внушаешь? Мне скоро на пенсию, не ломай мою жизнь".

"Это была твоя идея. А ты почему не живешь в тюрьме? На свободе опасно. Будь тут, и безопасность тебе обеспечена".

"С тобой очень трудно спорить. Все, что ты говоришь, неправильно, хотя звучит убедительно".

"Но ведь это твоя идея. Ты сказал мне: "Здесь тебе ничто не угрожает - расслабься и ни о чем не беспокойся; никто не потревожит тебя". Я просто довел твою мысль до логического завершения. Следуй своему же совету - не ходи домой".

Он действительно меня полюбил. Три дня я провел в тюремной больнице. Сестры рассказывали мне: "Вы совершенно изменили здесь обстановку. Начальник редко заглядывал сюда - раз в полгода или в год.

Теперь же, когда вы здесь, он приходит по шесть раз в день, чтобы увидеть вас. Ему не сидится в своем кабинете". Он приглашал меня в свой кабинет... "Пойдём, выпьем по чашке чая, поговорим".

"Но если об этом узнает вышестоящее начальство, у тебя будут проблемы", - сказал я.

"Мне все равно, я скоро ухожу на пенсию".

Журналисты всемирных новостей хотели взять у меня интервью в тюрьме. Начальник тюрьмы сказал: "Это беспрецедентный случай, но я разрешу провести здесь всемирную пресс-конференцию". И он разрешил... В тюрьме собрались около ста представителей средств массовой информации: радио-, тележурналисты, газетчики, сотрудники журналов, кабельного телевидения.

Начальник тюрьмы сказал: "Я собираюсь подавать в отставку. Меня могут отправить на отдых немногим раньше. Что они еще могут мне сделать? Тюремный кодекс не запрещает проведение пресс-конференции в здании тюрьмы. Я не вижу никаких проблем".

«Отлично», - сказал я.

Он получил огромное удовольствие от пресс-конференции и от того, что я говорил журналистам. Собрался весь тюремный штат: врач, сестры, все-все. А со следующего дня они стали приводить свои семьи для встречи со мной. Я очень удивился, а дети приходили со своими блокнотами, чтобы взять у меня автограф!

У медсестер не было блокнотов, но они нашли выход. Газеты пестрели моими фотографиями; они вырезали их и просили поставить на них автограф: "Мы всегда будем помнить, что вы провели у нас три дня. Это будут самые приятные воспоминания... На эти три дня эта тюрьма перестала быть тюрьмой".

Медсестры приходили даже в свои выходные дни. Они говорили: "Пусть мы потеряем этот день; но вы можете уйти в любой момент, а нам не хочется упускать и минуты такой возможности".

Ты беспокоишься о своей безопасности: если я проникну в тебя, стану твоей душой, кто гарантирует твою безопасность? Ты уже живешь в тюрьме. Если мне удастся проникнуть в тебя, я смогу вытащить тебя из твоей тюрьмы; да я и так смогу это сделать. Именно к этому я и стремлюсь: освободить тебя от оков твоего старого ума.

Ты не безнадежен, Прабодх Нитьйо, но если ты будешь продолжать так себя вести, ты помешаешь мне помочь тебе. Если ты паникуешь, захлопываешь дверь, мчишься в свое убежище - прячешься за свой сильный, взрослый ум, - твое поведение можно назвать шизофреническим: с одной стороны, ты просишь; чтобы я пришел и изменил тебя, а с другой - ты закрываешь двери, когда я прихожу.

Решай сам - выбирай, что тебе больше подходит. Если твой прежний ум доставляет тебе большую радость, если ты удовлетворен, то мне лучше тебя не беспокоить. Но я не думаю, что это так. Если бы твой ум был прав, тебя бы здесь не было. Ты пришел сюда в поисках чего-то нового, неизведанного, в поисках алхимического преображения. Теперь соберись с духом. Это вопрос лишь одного мгновения.

Перестань захлопывать дверь, перестань прятаться в убежище. Я не могу тебе навредить, я могу уничтожить только то, что тобой не является. Я могу обнаружить и помочь тебе раскрыть твою истинную сущность. Но ты совершенно запутался.

Первая брачная ночь. Почистив зубы, проповедник возвращается в спальню и видит: на кровати лежит его новоиспеченная супруга, совершенно обнаженная, с недвусмысленно расставленными ногами.

- Слава Богу! - воскликнул священник. - Я ожидал увидеть такую прилежную христианку, как ты, на коленях у своей кровати.

- Ну, хорошо, - покраснела жена, - только в такой позе я всегда икаю.

Вот такие они, люди... Таковы их предрассудки. Бедняга-священник думает о молитве, а девица думает совсем о другом.

Скончался Генри Форд. Но прежде, чем его приняли на небо, Бог задал ему несколько вопросов. На вопрос о его достижениях на земле Форд с гордостью ответил:

"Мой "Т-Форд" - величайшее изобретение всех времен. Между прочим, что Ты думаешь о нем?"

Бог улыбнулся и ответил: "Хорошее изобретение. А что ты думаешь о моем величайшем изобретении - женщине?"

"Неплохо, - ответил Генри. - Но, с Твоего позволения, замечу, что впускной клапан расположен слишком близко от выпускного".

Форд есть Форд; он понимает только один язык. Твой старый ум знает только одно: как защитить тебя. Но жизнь принадлежит тем, кто отбросил все защитные сооружения, ибо каждая защита - это проявление недоверия к жизни.

Жизнь принадлежит тем, кто доверяет ей. Тогда отпадает всякая необходимость в какой-либо обороне. Это твой дом... Все эти звезды, все эти океаны, все эти горы составляют твой дом. Вся эта Вселенная и есть источник твоей жизни. Ничего не нужно бояться, не нужно погружаться во мрак недоверия.

Недоверие - это все равно, что смерть.

Доверие - это единственная известная мне жизнь.

Хорошо, Маниша? Да, Ошо.

!