ГЛАВА 12. ТРАВЫ И ЛЕТАЮЩИЕ ЗМЕИ

Недели мелькали одна за другой. А дел было много — учеба, работа, составление новых планов; времени не хватало. Особенно это стало заметно, когда я по-настоящему погрузился в изучение оккультных наук по специальной методике.

В начале августа мой Наставник сказал:

— Скоро мы отправимся в экспедицию вместе со сборщиками трав. Ты узнаешь много полезного о лекарственных растениях и познакомишься с настоящими летающими змеями!

Следующие две недели все готовились к походу. Надо было почистить старые кожаные мешки, сшить новые, привести в порядок палатки, проверить животных —насколько они здоровы и пригодны к путешествию — ведь экспедиция будет очень трудной. Основной базой нашей экспедиции, в составе которой насчитывалось 200 монахов, был выбран монастырь Тра Йерпа; оттуда ежедневно будут отправляться в разные стороны поисковые партии для изучения растительности.

В конце августа мы покинули Шакпори. Монахи, не участвовавшие в экспедиции, собрались возле стен монастыря и смотрели на нас с завистью — мы ехали навстречу приключениям. В звании ламы мне полагалась белая лошадь, на которой я и восседал. Таких, как я, набралась небольшая группа; с небольшим багажом она отправилась налегке впереди основной партии. Наши лошади проходили за день до 35 километров, в то время как яки редко преодолевали 15 —18 километров. Мы были нагружены легко — только самым необходимым, — поскольку предпочитали как можно быстрее приехать на место. Каждый як основного каравана, следовавшего за нами, тащил свою обычную поклажу весом до 80 килограммов, поэтому караван шел медленнее.

Через несколько дней веселая кавалькада из 27 всадников прибыла в Тра Йерпа. Путь был трудным, особенно для меня, никогда не проявлявшего особой склонности к верховой езде. Я к этому времени научился держаться в седле, даже когда лошадь переходила в галоп, но на этом мое искусство кончалось. Не хватало мне ловкости, чтобы стоять в седле, как это делали некоторые мои товарищи. Я с опаской взбирался на лошадь и кое-как садился, вцепившись в шею животного, — выглядело это, быть может, не очень изящно, но мне так было безопаснее.

Нас заметили издалека. Монахи уже приготовили чай с маслом, тсампу и овощи в большом количестве. Делалось это отнюдь не бескорыстно: монахи с нетерпением ждали

новостей из Лхасы и полагавшихся традиционных подарков. С плоской крыши храма от расставленных там треножников поднимались к небу густыми клубами дыма благовонные курения. Мы въехали во двор, радуясь окончанию пути. У многих из моих спутников были в этом монастыре старые друзья, а ламу Мингь-яра Дондупа, казалось, знали все. Он исчез в толпе встречающих, и я снова почувствовал себя совершенно одиноким. Вдруг я услышал:

— Лобсанг, где же ты?

Я отозвался, и прежде чем успел сообразить, что происходит, толпа расступилась и тут же снова окружила меня. Учитель разговаривал со старым аббатом; тот повернулся ко мне и спросил:

— Так это он? Боже мой, как он молод!

Как обычно, я больше всего думал о том, где бы поесть. Скоро мы отправились в столовую. Обед проходил в полном молчании, словно мы и не уезжали из Шакпори.

Какой монастырь от какого зависел, Шакпори от Тра Йерпа или наоборот? Спорный вопрос. Во всяком случае, оба монастыря считались старейшими в Тибете. Тра Йерпа славился своей библиотекой, где хранились ценнейшие рукописи по медицине. Я собирался ознакомиться с ними и сделать все необходимые выписки. Здесь хранилась также книга о первой экспедиции на Тянь-Шань, написанная 10 участниками этого странного предприятия. Однако больше всего в тот момент меня волновало ровное, как стол, плато, откуда нам предстояло запускать наших змеев.

Пейзаж показался мне необычным. Высокие пики гор на фоне плавно поднимающейся местности как будто вонзались в небо. У подножья пиков тянулись бесконечные плато, похожие на террасы ухоженных садов; издали это напоминало гигантскую лестницу. На нижних ступенях этой лестницы в изобилии произрастали целебные травы. Среди них — мох, по абсорбционным свойствам во много раз превосходивший сфагнум, или белый мох. Небольшие растения с желтыми ягодами, обладавшие замечательными обезболивающими свойствами. Монахи и дети собирали их и затем аккуратно раскладывали для сушки. Я, как лама, мог ограничиться простым наблюдением за их работой, но главной целью моего пребывания здесь было практическое обучение под руководством Мингьяра Дондупа и специалистов-травников. А пока, осматривая окрестности, я не мог думать ни о чем другом, кроме как о змеях, чудесных змеях, способных носить человека. Во внутреннем дворе монастыря лежали сосновые доски, привезенные из далекой страны (вероятно, из Ассама; в Тибете, как я уже говорил, хвойные деревья не растут). Они предназначались исключительно для постройки змеев. Легкие и прочные, эти доски способны выдерживать сильные удары и практически никогда не ломаются. По окончании полетов змеи подлежали разборке, их каркасы тщательно осматривались и аккуратно складывались до следующего раза.

Распорядок дня в Тра Йерпа был достаточно гибким. Регулярно проводились ночная служба и другие короткие службы. Это было разумно, так как после длительных служб в Шакпори многие чувствовали страшную усталость. Классные занятия полностью посвящались изучению трав и овладению искусством полета на змеях.

Здесь, в монастыре, прижавшемся к отрогу горы, еще продолжался день, а внизу, в долине, уже спустились розовые сумерки и вечерний ветер будоражил скудную растительность. Когда солнце скрылось за ближайшими горными вершинами, все погрузилось в темноту. Пейзаж внизу напоминал собой черное озеро. Вокруг ни зги. Нигде ни одной живой души. С заходом солнца поднялся ночной ветер и принялся за божье дело — очищать землю. Спустившись в долину, он бросался на отрог горы, застревал в ущелье и снова поднимался к монастырю, откуда вновь вырывался с призывными стонами, словно исходившими из гигантской раковины. Казалось, ветер призывал на помощь единомышленников. Отовсюду доносились странные звуки — это трескались перегретые за день на солнце скалы от резкого ночного охлаждения. Вверху над головами в черном небе загорались необычно яркие звезды. Согласно древним

легендам, легионы Кесара по приказу Будды воткнули в небесный свод свои копья. И теперь через отверстия, пробитые ими, льется из Небесных Чертогов на землю божественный свет.

Неожиданно шум ветра перекрыли звуки монастырских труб, возвещавшие конец еще одного земного дня. На крыше храма я с трудом различил силуэты монахов, совершавших свою религиозную церемонию. Ветер трепал полы их платьев. Для нас звуки труб были сигналом к отдыху до полуночи. Монахи, собравшиеся там и сям группами, обсуждали последние новости из Лхасы, мировые проблемы. Говорили о всеми любимом Далай-ламе, о самом великом воплощении Наимудрейшего всех времен. По призыву труб все постепенно стали расходиться — нужно было отдохнуть перед ночной службой. Скоро все живое стихло, и в монастыре воцарился полный покой. Я лежал навзничь на своей постели и смотрел на небо через небольшое окно. Все меня волновало и беспокоило: и то, что я должен спать, а спать не хотелось, и то, что ожидает меня в будущем, и звезды... Многое в моей жизни было уже предсказано, но многое оставалось неизвестным. И это предсказание о Тибете... Почему, почему кто-то должен вторгнуться в Тибет и покорить мою страну? Кому мешала она, что плохого сделали ее миролюбивые люди, единственной целью жизни которых было духовное развитие? Почему иностранцы с жадностью и злобой смотрят на нашу землю, мечтают покорить Тибет и превратить его народ в рабов? Мы хотим жить в мире, мы хотим спокойно идти по своему Пути. А ведь мне предстоит жить среди тех, кто потом завоюет нашу страну, мне придется лечить их больных и помогать раненым! Да, многое я уже знал по предсказаниям о своем будущем, о его темных и светлых сторонах. Но как яку предстоит пройти длинную дорогу, где он знает все места временных передышек и коротких остановок на скудных пастбищах, так и передо мной простерся мой трудный путь, и пройти его придется до конца. И, быть может, яку, после изнурительного пути взошедшему на Последний Перевал и увидевшему Священный Город, покажется, что не напрасно он...

Раскатистый грохот барабанов разбудил меня. Я и не заметил, как уснул. Первая моя мысль была недостойной звания священника! Еще не отойдя ото сна, пошатываясь, я с трудом отыскал платье, кое-как натянул его на себя. Который сейчас час? Осторожно, лама Лобсанг Рампа, говорил я себе, не загреми вниз по лестнице... Одно из 253 правил я, конечно, уже нарушил — я был зол, как никогда: разве можно так будить человека среди ночи?

Я присоединился к своим товарищам. Они так же, как и я, еще не проснулись. Мы поплелись в храм на службу и присоединились к общему хоровому пению...

Часто спрашивают: «Почему ты не пытаешься избежать ловушек и испытаний, которые выпали на твою долю, если они заранее были предсказаны?» Ответ очевиден: «Если бы я мог избежать предсказанного, то уже одного этого факта было бы достаточно для доказательства, что предсказание было ложным!»

Предсказания основаны на вероятности, то есть они вовсе не означают, что человек лишен собственной воли и желаний. Представьте себе человека, желающего проехать от Дарджилинга до Вашингтона. Сначала ему ничего не известно, кроме пункта отправления — это Дарджилинг — и пункта назначения — это Вашингтон. Но вот он берет карту и смотрит, как ему лучше ехать: одна дорога, например, находится в плохом состоянии, и можно будет потерять из-за этого много времени; следование по другой дороге будет стоить больших денег... Немного подумав, он выбирает оптимальный маршрут. То же самое можно сказать и о маршруте Лондон — Инвернесс. Разумный пассажир изучит карту или хотя бы положится на туристические организации. Если нель-зя избежать плохой дороги, то к ней следует хотя бы подготовиться. Так же точно обстоит дело и с предсказаниями. Наиболее удобный и легкий путь далеко не всегда стоит выбирать. Как буддист, я верю в перевоплощение, а также в то, что мы пришли на Землю, чтобы учиться. Вспомните, как мы учились в школе. Многое тогда казалось нам трудным, утомительным, а подчас просто бесполезным: все эти уроки по истории, географии,

арифметике... И все же, когда мы покидаем нашу добрую старую школу навсегда, нам становится грустно. Мы с гордостью носим значок или галстук цвета нашей школы, монастыря. Так же и в жизни. Она трудна, горька, но все уроки, которые она преподносит нам, имеют одну цель — испытать нас, лично нас, и никого другого. Однако, когда мы оставим школу и эту Землю, быть может, мы будем с гордостью вспоминать о них? Во всяком случае, я твердо надеюсь и дальше нести свой венец радостно! Вы шокированы? Напрасно. Ни одного буддиста не удивишь подобными словами. Ведь умереть — значит оставить обветшавшую телесную оболочку и снова родиться в лучшем мире...

С рассветом все мы были на ногах, с нетерпением ожидая разрешения отправиться на разведку местности. Старшие хотели поговорить с теми, кого не видели накануне. У меня же не выходили из головы огромные, способные носить человека змеи, о которых был столько наслышан.

Сначала нас знакомили с монастырем и ближайшими окрестностями. С крыши храма мы осмотрели горы, страшные ущелья. Вдали я заметил стремительный поток, кативший вместе с водой комья желтой глины. А рядом с монастырем вилась чистая голубая речка. Сзади до нашего слуха доносилось тихое и радостное журчание ручейка, падающего с крутого горного отрога и спешащего добраться до бурных вод могучей индийской реки Брахмапутры, а там и Бенгальский залив недалеко...

Поднимавшееся над горами солнце быстро нагревало воздух. Далеко-далеко было видно, как с утеса в долину камнем ринулся одинокий гриф, заприметивший добычу на завтрак. Рядом со мной стоял один из лам и уважительно рассказывал мне о достопримечательностях своего монастыря. Уважительно потому, что я был учеником чтимого всеми Мингьяра Дондупа, и еще потому, что я был «испытанным воплощением» и у меня был открыт третий глаз.

Для тех читателей, которые интересуются, как мы распознаем воплощения, дам несколько справок. У некоторых родителей, например, возникает предположение, что их малыш наделен от природы какими-то выдающимися способностями —феноменальной памятью, еще чем-нибудь, чему невозможно дать рациональное объяснение. Они обраща-ются к настоятелю ближайшего монастыря, и тот назначает комиссию для обследования ребенка. Рассчитываются гороскопы его предыдущей жизни, устанавливается наличие или отсутствие определенных отметок на теле. У такого ребенка должны быть особые отметки на руках, лопатках и ногах. Когда таковые обнаружены, они становятся ключом для идентификации ребенка в его предыдущей жизни. Бывает так, что его узнают ламы, как было и в моем случае, и тогда приносят предметы, некогда принадлежавшие ребенку. Эти предметы вместе с другими, похожими на них, показывают малышу, и он должен их узнать (таких предметов должно быть девять). Всю эту процедуру малыш проходит в трехлетнем возрасте. Считается, что в три года ребенок еще не может находиться под влиянием рассказов родителей о принадлежащих ему предметах. Если ему нет трех лет — тем лучше. Не имеет даже значения, если родители пытаются научить его, как себя вести.

Родители не присутствуют на испытании. Иногда ребенку приходится выбирать девять своих предметов из тридцати. Допущенные им две ошибки означают, что он не прошел испытания. Если же он не ошибется, его начинают воспитывать как воплощение. Мальчик получает специальное образование. В семь лет астрологи предсказывают ему его будущую жизнь; считается, что в этом возрасте ребенок способен уже многое понять. Мой личный опыт подтверждает это!

Лама, почтительно стоявший сбоку от меня, определенно имел это в виду, показывая мне достопримечательности. Справа от ручья в изобилии росла недотрога, сок которой используется для удаления мозолей, бородавок, применяется при лечении водянки и желтухи. Гладь небольшого озера сплошь покрывала водяная гречиха, остролистное растение с подводными розовыми соцветиями. Оно хорошо помогает при ревматизме, а кроме того, является великолепным средством от холеры. Здесь мы собирали обычные, самые распространенные травы. Редко встречающиеся травы растут

высоко в горах Тянь-Шаня.

Тем, кто занимается сбором лечебных трав, я расскажу о наших наиболее часто употребляемых растениях и об их назначении.

Аллиум савитум (чеснок) является хорошим антисептическим средством. Он помогает при лечении астмы и легочных заболеваний. Другое превосходное антисептическое средство — балъзамодендрон мирра (бальзамический мирт). Он применяется (в небольших дозах) при болезнях десен и воспалениях слизистой оболочки. Как внутреннее употребляется при истерии.

Сок бекконии кордата — высокого растения с кремовыми цветами — угнетает в насекомых инстинкт агрессии, они совершенно перестают кусаться. Достаточно только произнести это название, чтобы перепуганные насекомые в страхе разлетелись!

Действие эфедры синика (китайский хвойник) напоминает действие атропина, расширяющего зрачки. Это растение применяется при низком артериальном давлении и для снятия приступов астмы. В Тибете используются высушенные и измельченные в порошок ветки и корни хвойника.

Жуткий запах, идущий от нарывов при холере, доставляет много неприятностей и врачу, и больному. Лигустикум левистикум уничтожает этот запах.

Несколько советов для женщин. Китаянки красят себе брови — и ботинки! — лепестками розового гибискуса (гибискус роза-синенсис). Отвар из листьев этого растения хорошо освежает лицо, снимает жар. Лилиум тигринум (тигровая лилия) полностью излечивает невралгию яичников. Благотворным действием при различных женских заболеваниях обладает флакуртия индика.

Вернисифера (лаковое дерево) используется китайцами и японцами для производства лака «Шин». Глабра лечит диабет. Ароматика является хорошим средством при лечении заболеваний кожи, цистита. Другое мощное обезболивающее средство, применяемое при воспалении мочевого пузыря, — арктестафилос yвa ypcu (толокнянка). В китайской медицине широко применяют цветы бигнонии грандифлоры, из которых приготавливают сильнодействующий обезболивающий препарат. Когда я работал в лагере военнопленных, я с успехом применял при лечении дизентерии полигонум бисторта (полевая гречиха).

Женщины, ведущие себя в любви красиво, но неблагоразумно, пользуются вяжущим веществом на основе полигонума эректума: это средство широко применяется при абортах. В случае ожогов мы имеем возможность предложить нашим пациентам «новую кожу»: раны или ожоги, смазанные соком сигесбекии ориенталис, высокого растения с желтыми цветками, быстро затягиваются и заживают. Пипер аугустифолиум хорошо сворачивает кровь при ранениях.

Я рассказал о широко распространенных растениях, применяющихся в медицине. Что касается многих других, то для большинства из них еще не подобраны латинские названия — европейцы, большие охотники давать растениям латинские имена, еще не придумали их. А я упоминаю о них только для того, чтобы показать, что о растительных лекарствах мы тоже кое-что знаем!

Все долины и укромные уголки, где росли разнообразные травы, раскинулись перед нашим взором. По другую сторону простирался большой пустынный участок. Мне рассказали, что обратная сторона горы, на склоне которой расположился монастырь, представляла собой настоящую безжизненную пустыню. Все это я смогу увидеть через несколько дней, когда буду планировать на огромном змее.

Меня позвали к ламе Мингьяру Дондупу.

— Монахи собираются посмотреть плато, — сказал мой Учитель, — на котором будут запускаться змеи. Собирайся с ними, Лобсанг. Грядет твой великий день!

Меня не надо было долго упрашивать, я просто сгорал от нетерпения. У главного входа в монастырь нас ждали монахи, ветер развевал их красные платья. Мы спустились по каменным ступеням и направились к продуваемому всеми ветрами плато.

Растительность там была редкая и чахлая. Скалистую платформу покрывал тонкий слой земли. Одинокие кусты цеплялись за гору, словно боясь свалиться в овраг. Над нами, на крыше монастыря, ветер трепал хоругви. Вот уже несколько столетий стонали и поскрипывали их древки, но держались крепко. Рядом с ними стоял послушник и небрежно сбивал землю с сапог, ветер подхватывал пыль. Мы направились к краю скалистого плато, прижавшегося к самому склону горы. В десятке метров от края начиналась расщелина, откуда вырывался шквальный ветер: выбрасывая вверх мелкие камешки и кустики лишайника, он несся дальше и словно метла метался по долине, натыкаясь на стены монастыря и отскакивая к другой горе. Набравшись сил, он снова налетал на нас, как бы играя обретенной свободой.

Нам рассказывали, что иногда, в сезон ураганов, шум ветра напоминал рев тысячи демонов, вырвавшихся из расщелины и ищущих жертву. То усиливаясь, то ослабевая, ветер изменял давление в глубине расщелины, и соответственно менялся тон рева, создавая жуткие завывания. Рассказывали нам и о детях, попавших в струю ветра: их сбивало с ног, поднимало в воздух и бросало на скалы на дне расщелины.

Однако сегодня платформа оказалась очень удачным местом для запуска змеев: поток воздуха был мощным, но равномерным —я видел, что стоит лишь приподнять змея —и он взмоет вертикально вверх. Это было продемонстрировано нам на небольших моделях змеев, почти таких же, какие я делал дома сам. Самый волнующий момент — когда чувствуешь силу натяжения троса в рвущейся в небо руке.

Сопровождавшие нас специалисты предостерегали от возможных опасностей, говорили, как их избежать. Были отмечены места с предательски нисходящими воздушными потоками и боковыми сносами. Нам сказали, что каждый, кто летит на змее, должен взять с собой камень и привязать к нему шелковую кату. На кате пишется молитва, обращенная к божествам воздуха: чтобы они благословили и защитили того, кто проник в их царство. На большой высоте камень бросают «на ветер» — ката разворачивается, давая возможность богам прочесть молитву и заступиться за пилотов. Возвратившись после осмотра площадки в монастырь, мы стали готовиться к предстоящему полету. Все проверялось с особой тщательностью и скрупулезностью. Сантиметр за сантиметром проверялись сосновые доски — чтобы не было ни сучка, ни трещины. Рулоны шелка раскатывались на чистом месте, и каждый квадратный метр материи также выверялся ползавшими на четвереньках монахами. Закончились предварительные работы, и начался монтаж змеев с помощью крепкого корда и деревянных угольников. Змей имел форму коробки размерами 3x3x3,5 метра. Длина плоскостей — «крыльев» — достигала 3 метров. К краям плоскостей снизу крепились опорные бамбуковые полудуги для предотвращения аварии при посадке на землю и при взлете. По основанию коробки проходил полоз из бамбука, загнутый на концах, словно тибетские сапоги. Полоз, толщиной с мое запястье, крепился так, что даже во время приземления змея шелк не соприкасался с грунтом. Трос из шерсти яка, на котором змей взмывал вверх, показался мне не очень крепким. Его раздвоенный конец прикреплен был к основаниям крыльев; другой конец лежал у переднего конца бруса. Двое монахов подняли змея и понесли его к краю плато. На пике восходящих потоков воздуха началась настоящая борьба за укрощение змея. На помощь прибежали еще несколько человек, чтобы не дать ему улететь.

Сначала проводилось испытание. Мы тянули змея сами, вместо лошадей. Монахи, удерживавшие трос, четко выполняли распоряжения руководителя полетами. По его сигналу они побежали что было духу, выводя змея на взлет. И вот он, ухватив струю воздуха из расщелины, рванулся ввысь, словно гигантская птица. Опытные монахи постепенно отпускали трос, и змей забирался все выше и выше. Один из нас, подоткнув полы платья за пояс, вскарабкался по тросу на высоту трех метров, чтобы проверить силу его подъема. За ним последовал второй монах, за вторым — третий. Подъемная сила была достаточна только для двоих взрослых и одного ребенка. Трех монахов оказалось

многовато. Тогда руководитель решил увеличить силу тяги. Монахи налегли на трос, ос-торожно спуская змея и стараясь не попадать на восходящие потоки. Мы все покинули площадку приземления, за исключением двух монахов, фиксировавших трос, да еще двух — для страховки крыльев при посадке. Змей медленно опустился. Он как будто сожалел, что ему приходится расставаться с едва обретенной свободой и возвращаться на землю. Когда змей с легким шипением коснулся земли, монахи расслабились, чтобы перевести дух, но двое из них продолжали крепко держать его за крылья.

Руководитель приказал усилить натяжение шелка. Между сосновыми рейками мы вклинивали дополнительные распорки, чтобы ликвидировать люфты. Был изменен угол атаки. Началось второе испытание. На этот раз змей легко поднял троих взрослых и одного ребенка.

После этого руководитель распорядился поднять на змее камень весом с человека. И снова монахи сражались с восходящим воздушным потоком, снова тянули змея за трос. Змей с камнем быстро поднялся в воздух, затанцевал в поднебесной выси. Наблюдая за монахами и змеем, я мысленно представил себя на месте камня. Меня даже слегка затошнило. Змея снова заставили приземлиться и оттащили его к месту нового взлета. Один лама, имевший за плечами большой опыт таких полетов, сказал мне:

— Я полечу первым, а ты последуешь за мной. Он подвел меня к змею.

— Смотри внимательно, — продолжал лама, — я ставлю ноги на этот брус, руки смыкаю на этой поперечине позади. Как только ты поднимешься в воздух, опустись ниже и сядь на это утолщение на тросе. Когда начнешь приземляться, не долетая до земли двух-трех метров, прыгай. А теперь наблюдай внимательно — я пошел.

На этот раз понадобились лошади. По сигналу ламы они понеслись вскачь. Змей тронулся с места, плавно заскользил вперед, потом подпрыгнул, поймав восходящий поток. На высоте тридцати метров у нас над головами, то есть более тысячи метров над оврагом, лама спустился по тросу и, достигнув равновесия, устроился на утолщении в развилке. Змей поднимался все выше и выше. Через некоторое время пилот дал команду монахам сажать планер. Балансируя и делая крутые виражи, змей пошел на снижение. Семь метров, шесть, три... Лама повис на руках и спрыгнул на землю.

— Теперь твоя очередь, Лобсанг, — сказал он, подергав меня за платье. — Покажи на что ты способен.

Наступил торжественный момент. Я любил запускать змеев, но сейчас, когда мне самому придется лететь, мой энтузиазм заметно поубавился. «Глупая забава, — подумал я, — глупая и опасная. А вдруг я сорвусь? Неужели суждено оборваться столь многообещающей карьере? Эх, лучше бы мне вернуться к молитвам и травам».

Пытаясь себя хоть как-то утешить, я вспомнил о предсказаниях астрологов. Если мне суждено сегодня умереть, значит, они ошиблись? Нет, они не делают таких грубых ошибок.

Я медленно направился к змею, который уже готов был к старту. Мои ноги ослабли и повиновались мне хуже, чем хотелось бы. Между нами говоря, я их вообще не чувствовал. Устроившись на полозе, я ухватился за поперечину — руки мои едва дотягивались до нее.

— Я готов, — вырвалось из моей груди, хотя у меня не было никакой уверенности в том, что я готов. Никогда еще я не чувствовал себя таким беспомощным.

Время, казалось, остановилось. Лошади понеслись. Трос медленно натягивался, что само по себе уже было невыносимой пыткой. Змей застонал, дернулся так, что сердце едва не выскочило из моей груди. Глаза сами закрылись, да и куда им было смотреть в такой момент... змей начал раскачиваться, а мой желудок — выворачиваться наизнанку, «Вот она, моя последняя минута на Земле», — произнес я про себя и закрыл глаза. Открыть их не было никаких сил. Новый приступ тошноты еще больше усилил чувство страха. «Ох, как скверно начинается астральное путешествие... » — я осторожно открыл таки глаза и тут же от ужаса снова закрыл их: я находился в воздухе, метрах в тридцати над землей!

Нарастающие протесты со стороны желудка заставили меня еще раз открыть глаза — на этот раз для того, чтобы определить, где я нахожусь, на случай есл... Но раскрыв глаза, я сразу же забыл о своих страхах — такое великолепие окружало меня со всех сторон! Змей подпрыгнул, еще раз закачался и наконец успокоился, не переставая набирать высоту.

Там, далеко за горами, простиралась земля цвета хаки, несущая на себе неизлечимые раны Времени. Ближе теснились горные хребты, испещренные крутыми обрывами, кое-где покрытыми нежным лишайником. У горизонта последние лучи солнца превратили воды дальнего озера в расплавленное золото. Змей выписывал грациозные реверансы. «Наверное, так развлекаются на небесах боги, — подумал я, — в то время как мы, бедные смертные, являемся узниками земли, страдаем и боремся за каждый день жизни, чтобы получить все свои уроки и в конце концов уйти с миром... »

Резкий толчок. Удар. Мне показалось, что оборвались все мои внутренности. Я набрался храбрости и впервые посмотрел прямо вниз. Небольшие красные точки — это монахи. Теперь они увеличивались с каждой секундой. Змей шел на посадку. Внизу, на дне оврага, маленький ручей продолжал свой хаотичный бег. Я летел над землей на высоте триста метров! Этот ручеек был исполнен важности — ему предстояло преодолеть огромные расстояния, превратиться в полноводную Брахма-путру и успокоиться в Бенгальском заливе. Путники будут пить его святую воду... Но сейчас я парил над местом его рождения и чувствовал себя равным Богу!

Змея трясло в лихорадке. Для сохранения его равновесия монахи натягивали трос изо всех сил. Тут я вспомнил о развилке, куда мне следовало заранее спуститься. До сих пор я стоял на полозе. Отпустив поперечину, я ухватился за шнур и, скрестив на нем руки и ноги, заскользил вниз. Когда я стукнулся задом об утолщение в месте развилки, мне показалось, что меня перережет надвое. Змей уже висел в 6—7 метрах над землей, нельзя было терять ни минуты. Ухватившись за шнур руками, я немного выждал, и когда до земли оставалось не более Двух метров, спрыгнул. Несложный кульбит — и приземление закончилось.

— Неплохо, малыш! — похвалил меня руководитель. — Хорошо, что ты вовремя вспомнил о развилке, а то быть бы тебе без ног. Когда слетают все остальные, можешь испытать себя еще раз.

За мной полетел молодой монах. У него получилось лучше, так как он не забыл о развилке. Но после благополучного приземления лицо его вдруг позеленело и неожиданно для всех он свалился на землю ничком — его сильно укачало. Третьим полетел монах, известный своей наглой самоуверенностью. Этого монаха никто не любил за его бахвальство. Он участвовал уже в третьей экспедиции и считал себя чуть ли не лучшим пилотом в мире. Поднявшись на высоту примерно 150 метров, он, вместо того чтобы спуститься в развилку, выпрямился и полез в коробку змея. От толчка он потерял равновесие, его отбросило в хвост планера. Мы видели, как он в течение нескольких секунд удерживался за заднюю перекладину одной рукой, тщетно пытаясь подтянуться. Когда змея занесло на вираже, монах оборвался и полетел в пропасть. В развевающемся красном платье он пронесся перед нашими глазами, словно кровавое облако.

Несчастный случай охладил наш пыл, но не остановил полетов. Планер посадили на землю и внимательно осмотрели; никаких неполадок не было обнаружено. Подошла моя очередь, и я взобрался на полоз. На этот раз я быстро соскользнул в крестовину, едва планер поднялся на высоту 30 метров. Я успел заметить группу монахов, которые спускались вниз, туда, где на камнях виднелось кровавое месиво — тело разбившегося товарища. Я посмотрел снизу на коробку змея, и мне пришла в голову мысль: а не забраться ли и мне в коробку и, перемещаясь в ней, слегка изменить угол наклона змея и тем самым еще немного увеличить подъемную силу? Тут я вспомнил, что случилось однажды со мной, когда я пришпорил своего детского змея и очутился на крыше крестьянского дома, в куче непросохшего топлива из навоза яков. Нет, подумал я про себя, надо сначала посоветоваться с учителем.

В этот момент змей сорвался в пике. Все произошло так быстро и неожиданно, что я едва удержался в крестовине. Монахи внизу тянули трос как одержимые. С приближением ночи скалы остывают, ветер в долине стихает, поэтому падает и подъемная сила восходящих потоков. Я спрыгнул на землю, не долетев до нее трех метров. Тут же мне на голову рухнул змей. Я пробил головой шелк коробки и оказался внутри змея. Я так долго сидел неподвижно, задумавшись, что наблюдавшие за мной монахи решили, что меня ранило. Прибежал лама Мингьяр Дондуп.

— А что, если тут поставить траверсу и держаться за нее, ведь так можно изменять угол атаки и управлять подъемной силой? — спросил я. Меня услышал руководитель полетами.

— Совершенно правильно рассуждаешь, молодой человек, —сказал он, — но кто рискнет попробовать?

— Я, если позволит мой учитель...

Другой лама обратился ко мне с улыбкой:

— Лобсанг, ты ведь сам лама и можешь не спрашивать разрешения.

— Нет, — сказал я. — Всему, что я знаю, научил меня лама Мингьяр Дондуп, он все свое время тратит на мое обучение! Поэтому решать должен он.

Руководитель полетами проследил за разборкой и транспортировкой змея на склад, после чего пригласил меня в свою комнату и показал модели различных змеев. Одна модель напоминала сильно удлиненную птицу.

— Это макет змея, которого мы запускали давно. На нем один монах пролетел тридцать километров, но разбился о скалы. С тех пор мы прекратили все попытки подобных полетов. А вот змей, по форме напоминающий ту конструкцию, о которой ты говоришь. Посмотри, здесь траверса находится под крепежным брусом. Змей почти готов, остались кое-какие детали. До сих пор никто не изъявлял желания испытать его, а я немного тяжеловат для этого планера (замечу, что весил руководитель полетами около 130 килограммов!).

— Сегодня ночью мы составим гороскоп, — сказал лама Мингьяр Дондуп, вошедший в комнату во время нашего разговора, — и посмотрим, что скажут звезды.

Мы проснулись под бой барабанов, зовущих к полуночной службе. Когда я занял свое место, из облака ладана выплыла внушительная фигура руководителя полетами.

— Составили гороскоп? — спросил он шепотом.

— Да, — отвечал я тоже тихим голосом. — Я могу лететь послезавтра.

— Великолепно! Мы все подготовим.

В этом храме, в мигающем свете масляных ламп, в присутствии священных статуй, расставленных вдоль стен, тяжело было вспоминать о погибшем неразумном монахе. Однако если бы не этот несчастный случай, вряд ли мне пришла бы в голову идея управления силой подъема прямо из коробки змея.

Все монахи сидели в позе лотоса, и каждый напоминал живую статую Будды. Две квадратные подушки, положенные одна на другую, служили нам сиденьем и возносили нас над полом сантиметров на тридцать. Мы сидели двойными рядами, каждые два ряда лицом к лицу. Сначала шла обычная служба. Руководитель хора, избранный за свои музыкальные познания и низкий голос, запел первый стих. Зычный голос его, постепенно затухая, оборвался, когда закончился воздух в легких. Мы подхватили припев, сопровождавшийся то боем барабанов, то мягким перезвоном колокольчиков. Мы очень старательно следили за своей дикцией, зная, что по музыкальной чистоте и точности судят о дисциплине в монастыре. Европейцу трудно было бы разобраться в нашей музыкальной грамоте. Вместо нот мы пользуемся дугами. Мы записываем подъемы и падения голоса. Основная мелодия представлена, таким образом, главной кривой. Для разного рода вариаций применяют запись малыми дугами наряду с главной.

После обычной службы нам дали передохнуть десять минут, перед тем как

приступить к заупокойной службе в память о монахе, погибшем накануне.

Когда мы заняли свои места, руководитель хора сел на возвышение и затянул отрывок из «Бардо Тходол», тибетской «Книги Мертвых».

— О странствующая тень монаха Кумпхел-ла, ушедшего из жизни! Не блуждай среди нас, ты нас сегодня покинул. О странствующая тень монаха Кумпхел-ла! Мы зажигаем эту палочку ладана, пусть укажет она тебе дорогу. Слушай, что мы тебе скажем, и следуй нашим наставлениям — они проведут тебя через Затерянные Земли к Высшей Реальности.

Наше пение приглашало душу погибшего прибыть к нам и получить Озарение и Напутствие. Нежным сопрано послушников вторили глубокие басы старших монахов. Монахи и ламы, составлявшие главную пару? рядов в центре зала, поочередно то поднимали, то опускали предметы религиозного культа, как требовал того древний обычай.

— О странствующая тень! Иди к нам, и мы наставим тебя на путь истины. Ты не видишь наших лиц, не чувствуешь запаха воскурений, ибо ты мертв. Приди к нам, и мы укажем тебе истинный путь.

Деревянные флейты, барабаны и цимбалы заполняли паузы в перерывах между пением. Перевернутый человеческий череп, наполненный подкрашенной водой, символизирующей кровь, передавался из рук в руки, чтобы каждый прикоснулся к нему!

— Твоя кровь разбрызгана по земле, о монах! Ты теперь только странствующая тень. Приди к нам, чтобы стать свободным.

Зерна риса ярко-оранжевого цвета разбрасывались на восток, запад, север и юг.

— Где ты бродишь, странствующая тень? На востоке или на севере? На западе или на юге? Пища богов разбросана по всем уголкам земли, но ты не будешь есть ее, ибо ты мертв. Приди, о странствующая тень, чтобы найти истинный путь и быть свободной.

Большой барабан отбивал ритм самой жизни, обычное сердцебиение. Другие инструменты воспроизводили в звуках стремительное движение человеческой крови в венах и артериях, приглушенный шум воздуха в легких, какое-то ворчание, бульканье жидкости, похрустывание костей — все звуки, составляющие такую обычную и такую великую музыку человеческой жизни. Вдруг раздался испуганный возглас трубы, бой барабана-сердца усилился, зачастил; какое-то время темп продолжал нарастать. Наконец последний, глухой и влажный удар —и внезапная полная тишина: конец жизни. Жизни, оборванной грубо и безжалостно.

— О ты, вчерашний монах и блуждающая сегодня душа! Наши телепаты укажут тебе путь. Не бойся, соберись с духом. Слушай наши наставления, и ты будешь свободным. Смерти нет, о странствующая душа, есть только вечная жизнь. Умереть — значит родиться, и мы призываем тебя стать свободным для новой жизни.

Веками тибетцы разрабатывали и изучали науку о звуках. Мы знаем все звуки человеческого тела и можем их воспроизвести. Тот, кто слышал их хотя бы раз, никогда не забудет. Вам, наверное, приходилось вечером перед сном, положив голову на подушку, слышать, как бьется сердце или дышат легкие. В монастыре «Государственного Оракула» некоторые из этих звуков применяются для приведения медиума в состояние транса. Полковник Янгхасбенд, возглавлявший британские войска, которые оккупировали Лхасу в 1904 году, лично убедился в могуществе этих звуков, наблюдая введение в транс самого оракула.

Служба подошла к концу, и мы разошлись по своим комнатам. Я был готов уснуть стоя, настолько сказывалась усталость прошедшего дня.

На следующее утро руководитель полетами пригласил меня в мастерскую, где собирали управляемого змея. Я направился туда вместе с моим учителем. Мастерская располагалась в старом складе. На полу были сложены доски из экзотического дерева, на стенах висели различные части планеров. Модель, которую мне предстояло испытывать, была подвешена к потолку. Руководитель потянул за какой-то шнур, и она, к моему

удивлению, опустилась прямо перед нами. Я залез внутрь. По основанию коробки проходили многочисленные траверсы, на которых легко было разместиться. Поперечный брус располагался на уровне грудной клетки и позволял крепко держаться за него. Мы осматривали змея сантиметр за сантиметром. Шелк был снят, мастер сказал мне, что собственноручно обтянет коробку новым шелком. Крылья не были прямыми; их вогнутая форма напоминала сложенные чашечкой ладони, повернутые вниз. Их длина превышал три метра. Складывалось впечатление, что у змея великолепная подъемная сила.

На следующий день, когда змей был готов, мы отправились на плато. Проходя мимо расщелины, откуда вырывался мощный восходящий воздушный поток, монахи едва удерживали его. Наконец мы добрались до места, и я, довольный и важный, забрался в коробку. На этот раз лошадей не использовали — решили, что монахи лучше справятся с

управлением. Устроившись поудобнее, я дал сигнал монахам: «Готов! Тяните!» А когда остов змея застонал, я крикнул:

— До свидания!

Резкий рывок — и змей полетел вверх, как стрела. «Хорошо, что я вцепился так крепко, — подумалось мне в ту минуту, — а то сегодня вечером монахам пришлось бы направлять в другой мир мою блуждающую тень». Товарищи ловко маневрировали змеем, и он поднимался все выше и выше. Я запустил камень с молитвой, адресованной богам ветра, и он чуть не угодил в голову одного из монахов, Я осторожно изменил положение тела, чтобы удостовериться, что таким способом можно добиться увеличения силы подъема и самому управлять полетом змея.

Чрезмерная уверенность чуть меня не погубила. Я передвинулся к хвосту коробки — и змей камнем полетел вниз. Ноги соскользнули с опоры, я повис на брусе, зажав его под мышками; ветер закинул полы платья мне на голову. Все же, ценою страшных усилий, мне удалось подтянуться и занять нормальное положение. Падение прекратилось, змей снова подпрыгнул вверх. Освободив голову от платья, я наконец смог оценить обстановку. Должен признаться, что, не будь моя голова наголо выбрита, волосы мои стали бы дыбом: я находился в каких-то 60 метрах от земли. Как потом говорили мне монахи, змей прекратил падение, когда до земли оставалось не более 15 метров...

Некоторое время я стоял неподвижно, вцепившись в перекладину и хватая ртом разреженный воздух. Отдышавшись, я стал рассматривать раскинувшийся подо мной пейзаж. Вдруг я заметил вдали какую-то движущуюся прерывистую ленту. Я всматривался до боли в глазах, но ничего не мог понять. Однако через несколько секунд меня осенило: «Да ведь это же наша экспедиция возвращается в Шакпори!» Лента по всей длине делилась на крохотные точки, большие точки и тире: дети, взрослые, животные... Мне казалось, что двигаются они невероятно медленно, с трудом прокладывая себе путь через пустынную дикую местность. Спустившись на землю, я торжественно сообщу, что экспедиция прибудет в монастырь через день или два.

Какое великолепие раскинулось вокруг! Голубовато-серые холодные скалы резко выделялись на теплом красно-охристом фоне земли; в непостижимой дали сверкали золотыми блюдами озера. Внизу подо мной, спрятавшись в глубоком теплом ущелье от лютых ветров, лишайники, мох и множество других разнообразных растений образовали уютный зеленый покров, напомнивший мне ковры в отцовском кабинете. По ущелью бежал ручей, тот самый, который пел мне свою ночную песенку; сейчас он пробудил во мне горькое воспоминание — когда я перевернул кувшин с питьевой водой на отцовский ковер. Ох и тяжелая же рука у моего отца...

Позади монастыря начинались горы. Они громоздились друг на друга, вершина за вершиной, кряж за кряжем, сливаясь на горизонте в сплошную неровную линию, отделившую черноту земли от яркого неба. Небо в Тибете чистое, как нигде в мире, здесь нет туманов и тепловых потоков, искажающих ход световых лучей; вы можете видеть так далеко, как позволяет ваше зрение и горы. Среди открывшихся мне необозримых просторов нигде ничто не двигалось, кроме группы монахов внизу да той прерывистой

ленточки вдали, что неустанно продвигалась в нашу сторону. Возможно, они оттуда тоже видят меня!

Змей дернулся; монахи спускали меня на землю. Они делали это с величайшей осторожностью, чтобы не повредить драгоценный экспериментальный аппарат.

Руководитель несколько мгновений смотрел на меня с восторгом, затем сгреб своими ручищами и чуть не поломал мне все кости. Он заговорил, да так что никто не мог и слова вставить; многие годы вынашивал он свои теории, но не мог практически проверить их: охотников не находилось, а сам он, увы, был слишком тяжеловесен для полетов. Но как только он остановился, чтобы перевести дух, я в свою очередь затараторил: я буду делать это, потому что для меня такое же наслаждение летать, как для него — строить и испытывать новые конструкции змеев.

— Да, да, Лобсанг, — говорил руководитель, — ты только посмотри: если мы передвинем траверсу вот сюда, а эту стойку поставим вот так... Это будет работать! Боковая качка? Есть одна мысль...

И началось. Полет, проверка, изменения. Полет, проверка, изменения, Я жил каждым мгновением этого процесса. Никому, кроме меня, не разрешалось не то что летать — даже подступаться к новому змею. Важнейшим усовершенствованием нашей конструкции, как мне кажется, был страховочный пояс, удерживавший меня в кабине.

К сожалению, полеты вскоре пришлось временно прекратить. Приехала последняя группа нашей экспедиции. Прибывших новичков надо было организовать для сбора трав и их обработки. Менее опытных монахов посылали на сбор не более трех видов растений и в такие места, где этих растений было множество. Каждая группа уходила на семь дней. На восьмой они возвращались с собранными травами и раскладывали их на чистом полу огромного сушильного склада. К работе подключались специалисты по сортировке: самые опытные ламы проверяли каждый стебелек на отсутствие болезней и паразитов, следили за тем, чтобы в сбор не попали посторонние растения. У одних растений собирались только лепестки цветков, у других — корни, которые необходимо было почистить, помыть и высушить; третьи приносились свежими и тут же запускались в пресс для выдавливания сока. Сок хранился в плотно закупоренных кувшинах. Семена, листья, стебли, лепестки — все это очищалось, сушилось и упаковывалось в кожаные мешки. Содержимому мешков соответствовали надписи извне. Водонепроницаемость обес-печивалась специальным закручиванием горловины мешка; кожу несколько раз быстро смачивали и тут же высушивали на ярком солнце, в результате чего на следующий день она становилась жесткой, как дерево. Такую туго закрученную и высушенную горловину мешка невозможно открыть иначе, чем только разбив ее. В сухом тибетском климате травы в мешках не теряют своей силы в течение многих лет.

Спустя несколько первых самых трудных дней я распределил свое время между сбором растений и полетами на змеях. Старый мастер пользовался большим влиянием; он объявил, что, учитывая предсказания, касающиеся моего будущего, мне столь же важно научиться разбираться в конструкциях летательных аппаратов, как и в сборе и классифи-кации трав.

Итак, три дня в неделю отводилось полетам, а в остальное время я разъезжал на лошади от одной группы сборщиков к другой, чтобы в кратчайшие сроки как можно больше узнать о целебных свойствах различных растений. Каждый раз, поднявшись на змее в небо, я с неизменным восторгом рассматривал теперь уже хорошо знакомые пейзажи. Я видел разбросанные там и сям черные палатки из яковых шкур: в них ночевали сборщики трав. А рядом с ними паслись яки, стараясь наверстать то время, когда приходится подолгу тащить огромные мешки с травами. Тибетское разнотравье неисчерпаемо; многие растения хорошо известны и в западных странах, но еще больше — ждут часа, когда европейцы или американцы их «откроют» и дадут латинские имена. Следует сказать, что знание трав очень помогло мне в жизни, но не менее полезными оказались и полеты на змеях.

Тогда же произошел еще один несчастный случай. Один монах внимательно наблюдал за моими полетами и однажды вообразил, что может проделать то же самое на обычном змее. В воздухе его змей повел себя очень странно. Мы видели, как монах дергался, словно одержимый, пытаясь подчинить аппарат управлению. Внезапно змей резко нырнул и завалился набок. Шелк порвался, остов с треском развалился пополам, и монах, переворачиваясь в воздухе, полетел вниз. Его платье развевалось на ветру. На нас посыпался град обломков, миска для тсампы, деревянная чашка, четки и другие талисманы, которые больше ему никогда не понадобятся. Не переставая вращаться, он исчез за обрывом ущелья; через несколько секунд донесся звук удара о камни...

Наша жизнь продолжалась. Дни проходили в работе, подчас очень тяжелой, но настолько интересной, что три месяца пролетели незаметно. Наша экспедиция завершилась. Завершился мой первый и незабываемый визит в Тра Йерпа и в горы. Без всякого энтузиазма готовились мы к отъезду. Мне подарили красивую модель змея, которую Мастер изготовил специально для меня. На следующее утро мы тронулись в обратный путь. Как и три месяца назад, небольшая группа участников экспедиции быстро ехала впереди, а основные ее силы — монахи, послушники, навьюченные животные —неторопливо тянулись позади. Мы вернулись в Шакпори с радостью, но и с грустью: там, в Тра Йерпа, остались новые друзья и свободная жизнь в горах.

!