Глава 6 Возвращение

Я покинул Хрустальный город, растворившись в серо-голубой атмосфере, куда я попал, когда меня ударила молния, поэтому я понял, что это барьер, который мы пресекаем, попадая в духовное царство.
Я выбрался из серо-голубого тумана на спине. Медленно перевернувшись, я увидел, что плыву в воздухе по коридору. Внизу стояли носилки на колесиках, на которых лежало мертвое тело, покрытое простыней.
За углом я увидел, как открылась дверь лифта и оттуда вышли два санитара в белых халатах, которые направились к покойнику. Они болтали, как будто только что вышли из биллиардной, один из них курил, пуская клубы дыма в потолок, под которым я болтался. Я понял, что они пришли забрать тело в морг.
Прежде чем они добрались до носилок, туда подошел мой приятель Томми. Тогда до меня дошло, что человек под простыней — это я. Я был мертв, и меня — вернее, то, что раньше было мной — собирались отвезти в морг!
Я ощущал глубокую печаль Томми и то, как он, стоя возле носилок и глядя на мое тело, мысленно умоляет меня вернуться к жизни.
К тому времени в больницу прибыла вся моя семья, и я мог чувствовать и их молитвы. Мои родители, брат и сестра сидели в приемной с Сэнди. Они не знали, что я умер, потому что у врача не хватило духу сообщить им об этом. Он просто сказал, что я вряд ли протяну долго.
«Любовь и вправду может даровать жизнь», — подумал я, вися в воздухе. Глядя на Томми, я чувствовал, что становлюсь плотнее. В следующий момент у меня перед глазами оказалась простыня.
Возвращение в мое тело вновь пробудило способность испытывать боль. Я снова ощущал себя прожженным насквозь, как будто каждая клетка была наполнена кислотой. Звон в ушах был таким громким, что мне показалось, будто я нахожусь на колокольне. Мой язык распух и заполнил весь рот. Тело покрывали голубоватые зигзаги, отмечая путь молнии от моей головы к полу. Я не мог их видеть, но чувствовал, как они горят на коже.
Я не мог двигаться, а это не слишком подходящее состояние, когда санитары готовы забрать тебя в морг. Я пытался изо всех сил, но не сумел шевельнуть ни единым мускулом. Наконец я сделал то единственное, что мне оставалось — подул на простыню.
— Он жив! — закричал Томми.
— В самом деле, — сказал один из санитаров. Он стянул простыню с моего лица и увидел, как
я вращаю глазами. Внезапно я начал дергаться, как в эпилептическом припадке.
Куривший санитар бросил сигарету на пол и повез меня назад в реанимационную, громко крича: — Он еще жив!
Врачи и медсестры тут же взялись за дело. Они хлопотали надо мной целых полчаса. Один из врачей отдавал распоряжения, а сестры мгновенно их выполняли. Они втыкали иглы мне в руки, шею и грудь. Кто-то снова прижал к моей груди разрядники, но я не ощутил электрошока — очевидно, они просто пытались подключить монитор. Одна из сестер сунула что-то мне в рот, другая светила в глаза фонариком. Я искренне желал снова умереть и вернуться в Хрустальный город, где боль сменили знания.
Но это было невозможно. Медики добились своего, и я начал чувствовать, что в самом деле нахожусь в реанимационной. Яркий свет на потолке обжигал мне глаза, и я крикнул, чтобы его выключили. Тогда я понял, что окончательно вернулся в реальный мир.
Когда медики наконец закончили свои процедуры, меня отвезли в маленькую боковую комнату. Вместо двери там был занавес — очевидно, помещение предназначалось для больных, которых должны были отвозить из реанимационной в блок интенсивной терапии.
Врач сделал мне укол морфия, и я внезапно снова оказался парящим в воздухе над собственным телом. Я видел, как Томми проскользнул в комнату и стал рыться в шкафах и ящиках стола, надеясь, что его медицинские навыки, приобретенные во время службы во флоте, помогут ему разобраться, что происходит в этом помещении.
Спустя несколько дней я смог медленно и почти нечленораздельно рассказать Томми о том, что со мной случилось. Потом я добавил:
— Я видел, как ты шарил по полкам и ящикам в той комнатушке. Что ты там искал?
Так как в то время я был без сознания после инъекции морфия, Томми поразило, что я мог видеть его. Это убедило его, что со мной и впрямь произошло нечто совершенно необычное.
Но первые семь дней я был парализован. У моей кровати сидели родные и друзья, но я не мог их обнять. Они заговаривали со мной, но я был способен произнести лишь несколько слов. Иногда я сознавал присутствие людей в комнате, но не знал, кто они и зачем находятся здесь, тем более, что после того, как свет в больнице обжег мне глаза, окна были прикрыты темными занавесками.
Если мир, в котором я пребывал наяву, можно считать «бессвязным», как охарактеризовал его один из врачей, то мир, куда я попадал во сне, был образцом «связанности». Засыпая, я возвращался в Хрустальный город и обучался многим вещам, которые мне предстояло проделать. Во сне я стал разбираться в электронике и узнавать компоненты, необходимые для изготовления кровати.
Эти сны длились по нескольку часов ежедневно в течение по меньшей мере двадцати дней. Мой реальный мир наполняли боль и раздражение, а мир во сне — свобода, знания и радостное возбуждение. Просыпаясь, я видел людей, ожидавших моей смерти. Засыпая, я учился жить плодотворной жизнью.
Говоря, что врачи в больнице ожидали моей смерти, я не хочу казаться циничным. Они не рассчитывали, что я выкарабкаюсь, и рассматривали меня только как медицинскую диковинку.
Однажды группа специалистов прибыла из Нью-Йорка, чтобы взглянуть на меня. Один из них сказал мне, что на его памяти никто не переживал такой удар молнии и что он хочет обследовать меня, пока я еще жив. Они провели в больнице три дня, терзая мое парализованное тело. Самым ужасным был тест, во время которого мне втыкали в ноги трехсантиметровые иглы, проверяя, могу ли я что-нибудь чувствовать. Самое удивительное, что я не ощущал никаких уколов, хотя видел, как иглы вонзаются мне в ноги.
Должно быть, я выглядел очень испуганным, когда они приступали к тесту. Врач остановился с иглой в руке и посмотрел на меня. Едва ли он понимал, что я осознаю происходящее.
— Мы собираемся проверить, остался ли там хоть один живой нерв, — сказал доктор и воткнул иглу мне в ногу.
Каждый раз, когда врачи и сестры входили в комнату и заставали меня живым, я видел удивление на их лицах. Они ожидали, что у меня откажет сердце или меня прикончит боль. По правде говоря, боль была настолько сильной, что я хотел умереть. Но при этом я знал, что выживу. Пребывание в Хрустальном городе и сны, которые я видел каждую ночь, убеждали меня, что я обречен оставаться в живых.
Слово «обречен» точно описывало мое отношение к происходящему. Я пребывал в постоянной агонии. Меня удивляло, почему я не почувствовал иголок, но я пришел к выводу, что нестерпимая боль внутри моего тела не позволяла реагировать на боль, причиняемую снаружи. В конце концов, что такое уколы иголок для человека, прожженного насквозь? Я находился в таком ужасном состоянии, что не мог представить себя выздоровевшим и вернувшимся к нормальному существованию. Вот почему я чувствовал, что обречен оставаться в живых.
Пролежав восемь дней на спине, я сделал открытие — я мог шевелить левой рукой. Я обнаружил это, когда у меня зачесался нос. Боль утихла, и теперь все мое тело зудело, словно его искусали комары. Сильнее всего чесался нос. Я настолько привык быть парализованным, что просто лежал, ожидая, что зуд пройдет. Но он не проходил. Я начал думать, как бы почесать нос, когда понял, что пальцы моей левой руки двигаются. Сосредоточившись, я начал подтягивать руку к носу. Мне казалось, что я поднимаю тяжелую штангу. Несколько раз я был вынужден останавливаться, чтобы передохнуть. Наконец, должно быть, почти через час, я добрался до носа. К тому времени зуд прошел, но я все-таки почесал нос, чтобы убедиться в своей победе. Тогда я увидел, что мои ногти сожжены молнией и превратились в черные огрызки.
Пришло время самому заняться своим выздоровлением.
Я решил заставить свое тело работать снова, каждую мышцу по очереди. Мой брат принес мне в больницу «анатомию» Грея. В этой книге описаны функции человеческого тела с подробными объяснениями и рисунками каждой его части. Брат сделал мне из вешалки нечто вроде головного убора, присоединив к нему карандаш, чтобы я мог переворачивать страницы, шевеля головой.
Глядя на иллюстрацию в книге, я начал пытаться двигать мускулами руки. Час за часом я смотрел на руку, проклиная ее и уговаривая шевельнуться. Когда левая рука заработала, я проделал то же самое с правой, а потом и с другими мышцами тела. Когда очередная мышца начинала двигаться хотя бы три миллиметра, меня переполняла радость, я убеждался, что мое тело постепенно приходит в норму
Через несколько дней я решил встать с кровати. Разумеется, я не надеялся, что сразу смогу ходить. Все, что я собирался сделать, это самостоятельно выбраться из постели и снова лечь.
Поздно ночью, когда медсестер в палате не было, я скатился с кровати и с грохотом упал на пол. Потом я попытался вернуться назад. Я перевернулся на живот и стал ползти как червяк, приподнимая зад, а затем хвататься за железные перекладины, простыни и матрац, стараясь залезть в кровать. Несколько раз я снова падал на холодный пол, а однажды заснул от усталости. Но к утру мне удалось вернуться в постель.
Так как сестры проверяли пациентов каждые четыре часа, я понял, что вся процедура заняла не более этого интервала. Я был утомлен и счастлив, словно альпинист, взобравшийся на Эверест, зная, что нахожусь на пути к выздоровлению.
Тем не менее никто по-прежнему не верил, что мне удастся выкарабкаться. Сестры, приходившие в палату, выглядели мрачными. Я слышал, как врачи говорили в коридоре, что мое сердце слишком изношено и мне не выжить. Даже моя семья сомневалась в благополучном исходе. Они видели, как я тяжело дышу и с трудом двигаюсь, поэтому считали, что жить мне осталось не долго.
«Ты сегодня прекрасно выглядишь, Дэннион», — говорили они мне, но на их лицах был написан ужас, как будто они разглядывали попавшую под машину кошку.
Мне хотелось, чтобы у моего изголовья установили кинокамеру, которая запечатлела бы выражения лиц посетителей, пытавшихся сохранить спокойствие при виде меня.
Однажды в палату вошла моя тетя и стала в ногах. Она молча смотрела на меня, пока к ней не присоединилась ее дочь.
— Он выглядит как Иисус, верно? — спросила тетя.
— Да, — согласилась моя кузина. — У него сияние, какое, наверное, было у Иисуса, когда его сняли с креста.
В другой раз меня пришел навестить сосед. Он вошел в палату, широко улыбаясь, но при виде меня улыбка его стала исчезать, должно быть, прямо пропорционально усилению тошноты.
— Постарайся, чтобы тебя не вырвало прямо на меня, — сказал я.
Он попятился и вышел.
Одного посетителя и в самом деле вырвало. Я проснулся, услышав, как кто-то отодвинул занавеску у моей кровати и воскликнул: «Боже мой!» Потом у него началась рвота, продолжавшаяся, пока он не вышел. Никто никогда в этом не признался, и я до сих пор не знаю, кто это был.
Несмотря на весь этот кошмар, я продолжал контактировать с Существами Света. Каждую ночь сны демонстрировали мое будущее. Меня обучали электронике, показывали мне архитектурные чертежи и структуру необходимых компонентов. Мне даже поставили крайний срок завершения рабочей модели Центра — она должна быть готова к 1992 году.
В конце сентября 1975 года меня выписали из больницы. Несмотря ни на что, я выжил. Врачи опасались, что я ослепну, но они ошиблись. Правда, мои глаза стали настолько чувствительными, что мне пришлось носить защитные очки, какими пользуются сварщики, но тем не менее я мог видеть. Никто из врачей не думал, что я смогу передвигаться, но спустя всего тринадцать дней после удара молнией я уже перебрался из кровати в инвалидное кресло. Мне понадобилось на это почти полчаса, но я настоял на том, что проделаю это самостоятельно. Врачи предсказывали, что мое сердце остановится через несколько часов после несчастья. Но оно все еще билось, когда они отвезли меня в кресле к машине.
Перед моим отъездом один из врачей спросил, на что походил перенесенный мною опыт. Я медлил с ответом, но в голове у меня сразу же возник образ Жанны д’Арк.
— Я чувствовал, как будто Бог поджаривает меня заживо, — запинаясь, произнес я.
После этого меня вкатили в поджидавшую машину.

 

!